Семен Павлович дружески распростился с бывшим начальством и поехал в палату. Там его приняли с полным радушием и, чувствуя, что от него кое‑что перепадет в карманы, выразили полную готовность служить ему.
– Я с вами тотчас же и поеду! – сказал заседатель. – Там сейчас и следствие нарядим. Надо будет вашего исправника прихватить!
– Я это сделаю! – сказал Брыков и радостный вернулся домой.
Вечером комнаты Ермолина наполнились шумной толпой офицеров.
Кутеж был в полном разгаре, когда вдруг слуга Ермолина вызвал барина в другую комнату, а тот через минуту позвал к себе Брыкова.
– Чего? – спросил Семен Павлович.
– Какая‑то беда! – торопливо ответил Ермолин. – Павлушка из Брыкова письмо привез!
– От Маши? Читай! Скорее! – крикнул Брыков, у которого выскочил из головы весь хмель.
Ермолин разорвал конверт, вынул обрывок бумажки, исписанный карандашом, видимо, второпях, и, волнуясь, прочел вполголоса:
«Яков Платонович! Если можете спасти, спасайте! Завтра меня везут в церковь!»
Брыков схватился за голову.
– О, я несчастный! Ехал, спасся и для чего?
– Чтобы обвенчаться с Машей, – перебил его Ермолин. – Не унывай! В Брыково мы еще два раза поспеть можем! Позови Павла! – приказал он слуге.
Федор вышел и вернулся со старым казачком Брыкова.
– Барин! – радостно воскликнул Павел и упал Семену Павловичу в ноги.
– Здравствуй, здравствуй! Встань! – приказал Брыков. – Говори, что с барышней?
Павел встал и, махнув рукой, ответил:
– Замучили они ее, батюшка барин. Пилят, пилят… Особливо их батюшка. Митрий Власьич наседает, а тот шпыняет, ну, и сдались! Завтра свадьба. Гостей назвали…
– Ты на чем?
– Верхом!
– Яша, готовь лошадей! – взмолился Брыков.
– Да погоди! Что мы, как лешаки, приедем? – возразил Ермолин. – Подождем еще часа три и в самую пору там будем. Я свою тройку заложу, а ты, Павел, возвращайся сейчас да на станции заготовь подставу!
Маша изнемогала в неравной борьбе. В последнее время ее стали держать словно в остроге и, отняв от нее старуху Марфу, приставили к ней горничную девку, с которой Маша боялась даже говорить. Кто ее знает? Может, она все передает? Помышляла Маша и о самоубийстве, но, видимо, старый отец думал об этом и предупредительно лишил ее всего, чем можно было навести себе рану, да и девка – прислужница сторожила ее крепко.
Маша таяла, а отец каждый день неизменно спрашивал ее:
– Когда же свадьба?
– Подождите немножко! – умоляюще произносила девушка и с холодом в сердце видела, как искажалось злобой его некрасивое лицо.
Дмитрий Брыков видел это упорство и весь дрожал от ярости и распаляемой страсти.
– Будет моей! – говорил он себе, уходя в свои комнаты, и злобно сжимал кулаки.
Трудно было сказать теперь, что руководило им в его злобном стремлении завладеть Машей: истинная любовь, безумная страсть или просто упрямое желание поставить на своем. Но иметь ее своей женою стало его неотвязной мыслью. Оставаясь наедине с собой, он иной раз вдруг вспыхивал страстью и говорил вслух, словно видел перед собой Машу и убеждал ее:
– Чего я для тебя не сделаю? Отпишу на тебя всю усадьбу и деревню с людьми; сам твоим слугою сделаюсь, буду лежать у порога твоей спальни и слушаться твоего голоса, как верный пес! Так любить никто не будет, да и нет такой любви! Поверь мне, иди за меня, Маша, сердце мое, золото мое, радость моя.
Иногда же он приходил в ярость, и тогда от его безумных речей сделалось бы страшно всякому, кто услышал бы их:
– А, Марья Сергеевна! – шипел он, ухмыляясь. – Я не по вкусу вам? Вам братца надо? Ну, не обессудьте, каков есть! Рука у меня грубая. Ну, ну! У меня, Марья Сергеевна, арапник есть мягкий, ласковый! Ха – ха! Как ухвачу я вас за ваши русые косы, да ударю оземь, да стану им выглаживать! Жена моя милая, улыбнись, мое солнышко! О, сударушка, горошком вскочите! Ха – ха! Не бойся, Марья Сергеевна!.. В девках была, поглумилась – теперь мой черед! Ноги мои целовать будешь, в землю кланяться!
Маша была бледна и худа от тоски и терзаний, но и Дмитрий изменился до неузнаваемости. Его лицо почернело и осунулось; лаза горели лихорадочным блеском, и грубый, своевольный характер всякую минуту прорывался дикой выходкой. Дворовые дрожали, заслышав его шаги или голос. Он не выходил из дома иначе, как с арапником, и горе было тому, кто хоть нечаянно раздражал его.
– На колени! – ревел Дмитрий и бил несчастного до изнеможения.
К Федуловым он уже не ходил.
– Твоя дочь придет ко мне женою моей, – грубо сказал он отцу, – а я женихом, чай, уж пороги отбил!
Федулов весь съежился.
– Недужится ей теперь, – забормотал он, – а как выправится через недельку – другую, так и за свадебку!
Однажды Дмитрий позвал его к себе и сказал:
– Ну, слушай, старик! Довольно нашутились мы, пора и за дело! Слушай! Ежели в следующий вторник – неделя срока – ты ее в церковь не привезешь на венчание, – собирай пожитки свои и вон! В двадцать четыре часа вон от меня! Понял?
Федулов побледнел и затрясся, но через мгновение оправился. На его лице выразилась решимость,
