— Давай договоримся, Миша, здесь и сейчас правила устанавливаю я. Это мое заведение, твое мы покинули двадцать минут назад. Так что я не спрашиваю, а ты не споришь.
— Мягче растаявшей шоколадки, — вспомнил Михаил.
— Что?
Михаил выпил мартини и пояснил:
— Петр сказал на днях, что я стал мягче расплавленной шоколадки. После корпоратива он… уйдет.
— Из твоей жизни?
— Да.
— Хочешь об этом поговорить?
— Нет.
— Я слышал, ты встречался с президентом. Как прошло?
— Как и ожидалось.
— Тебя посадят?
Михаил удивленно рассмеялся, Джоффри наполнил опустевшие бокалы.
— Почему вы так решили?
— Да, подумалось. Хотя, если бы он говорил с тобой год назад, точно посадил бы.
— Год назад было не за что.
Джоффри искренне рассмеялся:
— Миша, начни ты отстаивать это «не за что» с присущим тебе упрямством, они действительно бы рано или поздно сдались и поверили. Но то, что делается от твоего имени, делается тобой.
Михаил достал сигареты и закурил.
— А почему ты не пьешь, кстати?
— Я курю.
— Одно другому не мешает.
— Ну, я решил либо то — либо то.
— И все?
— Что все?
— Ты решил, что не пьешь и поэтому не пьешь? Просто потому что решил? Без причин? Даже в хорошей компании? Даже когда есть повод? Я думал у тебя проблемы со здоровьем из-за бурной молодости или что-то вроде того.
— Нет…
— Это же твоя жизнь, как можно не делать что-то приятное только потому, что однажды решил это не делать?
— Джоффри, вы хотите об этом поговорить? — не удержался Михаил. — У меня на столе месячные отчеты и это лишь часть того, с чем я собирался сегодня разобраться.
— За персону года, Миша! — Джоффри поднял бокал. — Ты это заслужил. Действительно заслужил.
— Спасибо, но мне это кажется издевкой чистой воды. Начиная с покушения весной, эти расправы, убытки, Океан-3, Петр… от меня даже Людмила уходит.
— Людмила тоже?
— Да.
— Хочешь об этом поговорить?
— Нет!
— Тогда за персону года! — Джоффри выпил и когда Михаил поставил свой бокал, добавил: — По крайней мере, ты еще жив.
— Вы собирались сыграть для меня, — усмехнулся Михаил.
— Ты же не слушаешь музыку, — напомнил негр.
— Ну, я и не пью…
— Точно!
Осушив еще один бокал, Джоффри на несколько минут исчез в подсобных помещениях. В это время, наконец, подъехала охрана Михаила. Они не особо церемонились с охранником Джоффри, и успокоились, лишь увидев шефа.
— Это со мной, — успокоил Михаил охранника бара.
Присев за дальним столиком, клоны и Вася растворились во мраке помещения.
— Надеюсь, ты поймешь, что для музыки не может быть или не быть времени, Миша, — Джоффри материализовался на сцене и присел на высокий стул. Единственная лампочка, освещавшая его сверху; силуэт, представший зрителям, напомнил Михаилу когда-то давно виденную у Ольги фотографию. Ей бы это понравилось, подумал он. Если бы она все еще хотела быть частью его жизни.
— Для меня это как дыхание, — продолжал Джоффри, возясь с инструментом. — И ты сейчас здесь потому, что я хочу поделиться своим дыханием с тобой, — он облизал полные губы и улыбнулся своей заразительной улыбкой. — А с кем бы
Когда он заиграл, первое что Миша почувствовал — это озноб. Поднимающая каждую волосинку по пути, с ног и до плеч по его коже прошла волна. Президент откинулся на спинку и поднял подбородок. Чудилось, что звук входит в него посредством не столько ушей, сколько всего тела: он ловил его ртом и глазами, внимал ему грудью, пропускал сквозь позвоночный столб, задерживал в бедрах, после чего тот стекал с кончиков пальцев ног и растворялся в окружающем его мраке.
Он все еще пытался удержать контроль над своими чувствами и эмоциями, но два бокала мартини на голодный желудок подточили желание сопротивляться. Уже пару минут спустя его захватил демон, которому поклонялся сам Джоффри и в чье царство дверь приоткрыл. Михаил еще не знал его имени…
— Ты знаешь, я полюбил сакс еще ребенком, но начал брать уроки лишь в тридцать восемь. Тогда это помогло мне выжить, — Джоффри в предвкушении постукивал мыском ноги. — А что помогает выжить тебе?
Михаил широко улыбнулся и закивал, узнав мелодию. Достав из кармана сигареты, он в шутку махнул одной и закурил. Джоффри недовольно покачал головой, его глаза смеялись, а щеки надувались, чтобы одарить мир сочной и тягучей радостью.
— Незадолго до этого, в тридцать шесть, я познакомился с твоим отцом. Однажды он сказал, что никогда не будет делать черных людей. Я спросил: «Потому что нас и так слишком много?» «Нет! — воскликнул твой отец, — потому что никто и никогда не поверит, что твою расу можно лишить чувств!» А ты давишь чувства, чтобы не сочли черным?
Миша засмеялся. Джоффри продолжал играть. Когда же и эти бодрящие и будоражащие звуки резко смолкли, Джоффри заговорил не сразу.
