Войдя в тёмный дом, я увидела перед собой женщину с лицом, как сушёное яблоко – ей было столько лет, что угадывать возраст казалось безумием. Тёмные глаза были добрыми, кожа – грубой и морщинистой, словно женщина много лет провела, работая на ветру и под солнцем, а спина низко сгибалась под тяжестью лет. Морщины вокруг рта и глаз напоминали каналы, вырытые вокруг реки, иссякшей тысячу лет назад, и придавали ей вид уязвлённого благородства. Великолепные волосы – призрачно-белые без малейшего оттенка других цветов – были такими же пышными и длинными, как её жизнь – долгой.
Взяв бутылку вина, хозяйка удалилась на кухню, вернулась с одной-единственной фарфоровой кружкой и села за маленький обитый линолеумом столик, стоящий в клетках света, падающих из-за решётки на окне в тесной и бедной столовой. Вынув пробку, старуха налила себе вина, снова заткнула бутылку и убрала её под стул – поближе к себе.
– Ну? Чего хочешь? – спросила она.
– Я ищу одну женщину, – сказала я.
– Неправда.
– Точнее, её семью.
Отпив, старуха причмокнула и спросила:
– И кто же она?
– Её зовут Нивия Кампос. Она родилась где-то в конце войны, в начале-середине сороковых. Позже она переехала в Сантаверде, чтобы выйти замуж.
– Думаешь, она вернулась домой? Сюда?
– Нет, – ответила я, – но я ищу её семью.
– Как звали её мужа?
Подумав, я ответила, не видя смысла это скрывать:
– Авенданьо.
Издав влажный смех, похожий на кашель, Старая Веста ткнула мне в грудь пальцем, скрюченным от артрита:
– Да, да! Я уже знала, но хотела, чтобы ты призналась сама.
Выпив ещё вина, она выглянула на улицу за окном. Здесь было бедно, но чисто – владельцы и жильцы хорошо ухаживали за частными и многоквартирными домами.
– Ты знаешь про ботиночки? – спросила она.
– Нет, я не хотела…
– Я когда-то была замужем. Представляешь? Я! Пять детей умерло. Первый от инфлюэнцы, остальные родились мёртвыми.
– Мне очень жаль, – ответила я. Морщины на её лице странно исказились – то ли от возмущения, то ли от раздражения:
– Чего жаль? Ты-то здесь при чём?
– Мне жаль, что вы потеряли любимых людей.
– Любимых… – повторила старуха с бесконечной усталостью. – Я даже не знаю, любила ли я хоть раз. Нельзя любить то, что никогда не держал в руках, и дети… – Она замолчала. – Я так их и не подержала.
– А тот, что умер от инфлюэнцы? – спросила я, думая: «Как мы вообще завели этот разговор? Про её давно покойных детей?»
– Мне было пятнадцать, – продолжала она, обводя рукой стены виллы. – Тогда города здесь ещё не было, – очередной долгий глоток. Горло старухи шевелилось под узлами. Она подняла бутылку, вынула пробку, налила ещё вина, заткнула пробкой и поставила её обратно под стул.
– Не думаю, что в пятнадцать лет ты можешь любить хоть что-то, кроме себя самой. Помню себя с сыном, Эрнесто, как на фото. Вижу в уме – стою на фоне поля с сахарным тростником, на мне косынка, я щурюсь, потому что солнце бьёт в глаза, и я устала. Очень устала, и выгляжу, будто не спала всю ночь из-за слёз. Само материнство. Но любви не помню, – снова глоток, снова причмокивание. – Этому миру на нас наплевать.
Светило солнце, но в комнате почему-то стало холодать.
– Вскоре после этого мне начали приносить ботиночки – не знаю, кто. Наверно, чтобы помучить меня. Муж бил меня, я перестала ходить в церковь – зачем? Зачем молиться? Меня стали называть «bruja»[17], и со временем, пожалуй, я ею и стала.
Лицо старухи застыло, словно маска. Значит, эти морщины были совсем не от улыбок. Ещё один глоток вина, и её потрескавшиеся губы раздвинулись, показывая чёрные от кариеса зубы. Ненависть переполняла эту женщину, как пустой стакан без единой трещины.
– Приходят по ночам, когда я сплю, и вешают на дерево детские ботиночки. Я их снимаю.
Оттолкнувшись руками от столешницы, она заковыляла к шкафу, открыла его и вынула две пары детских ботинок:
– Снимаю. Видишь? Маленькие ботиночки для маленьких деток. Держу в руках. Ботинки не сделали ни шага – младенцы же не могут ходить. Эта обувь бесполезна. Хороша только для гадания. – Очередной глоток и причмокивание. – Когда я готова, я окунаю ботиночки в краску, кладу внутрь бумажку с предсказанием и вешаю обратно на дерево. Иногда пишу «Выйдет замуж за богатого», иногда «Умрёт от болезни», когда «Он злодей и разобьёт твоё сердце», когда «Этой не доверяй, в ней сидит чёрт». Иногда пишу одно-единственное слово – «полиция» или «шлюха», и пусть сами гадают, что это значит. Миру на нас наплевать. Почему мне должно быть не наплевать?
«И правда почему», – подумала я. Девочка, на которую её родители смотрят и больше ей не доверяют. Мальчик, от которого не ждут ничего хорошего. Старуха, которой причинили боль, которую пытали, из которой выжгли способность любить. И что не менее важно – почему мне должно быть не наплевать?
