Поездка длилась бесконечно. Наконец мне пришлось остановиться, слезть и пописать на обочине в темноте, держась за сиденье «Ямахи», чтобы не упасть. Потом я подняла взгляд к небу, ожидая, когда покажутся звёзды, но его закрывали высокие и тонкие облака. В потёмках мои глаза различали зазубренные предгорья и короткие, скудные кустарники вдоль дороги. Вдали на шесте над металлическим сараем горела одинокая натриевая лампочка, и от этого всё остальное вокруг неё казалось ещё темнее.
Прислонившись к сиденью «Ямахи», я закурила и стала ждать, вглядываясь в пустое небо и тёмный пейзаж. Почувствовала движение – наверно, какой-то ночной хищник. Вдали эхом раздавалось скуление псов или койотов.
На горизонте показались огни. Я напряглась, продолжая ждать, чувствуя, что фургон вот-вот устремится прямо ко мне, а из него бросятся… кто? Солдаты? Или, что хуже, хорошо одетые американцы?
Огни проехали мимо – красные задние фары на грохочущем пикапе, набитом пустыми ящиками, освещавшие дорогу передо мной. Я залезла на «Ямаху» снова, завела её и поехала за пикапом – так близко от него, насколько хватало смелости.
Мы приехали к перекрёстку с ещё открытыми семейными бизнесами – маленькой автозаправкой и mercado, ярко освещёнными флуоресцентными лампами. Пикап-развалина поехал дальше, а я свернула и остановилась на парковке, усыпанной белым щебнем. Надо мной гудели лампы, стаи насекомых бились об них, и в этом свете всё выглядело блеклым и бесцветным. Я вошла в mercado, а мои ноги оставались слабыми и по-прежнему вибрировали.
– Здравствуйте, добро пожаловать в «Гас-и-Меркантида-Ласаро», – поприветствовала меня женщина средних лет с сальными волосами, заметным ожирением и зобом, от которого, казалось, можно задохнуться. – Если не можете что-либо найти, спросите меня.
Это был один из тех магазинов, где продаётся всё: мамалыга, свиной жир, молоко, сыр, вино, ликёр, пиво, чоризо, носки, зубная паста, коротковолновые радиоприёмники, ботинки, шляпы, жидкость для коробки передач, масло, аспирин, тампоны, картины на бархате, свечи, антенны, презервативы, книги в мягкой обложке, сигареты, «Фанта», порножурналы, фейерверки.
– Думаю, я всё нашла, – сказала я и выложила у кассы атлас Южной Америки, чернильную ручку, две больших бутылки пива, арахис, долгоиграющий фонарь и запасные батарейки, изоленту, две пачки сигарет «Житан», поддельную зажигалку «Зиппо» с человечком в пончо и словом «gaucho» сбоку и жидкость для зажигалки.
– Извините за странный вопрос, но… где я? – спросила я. Женщина посмотрела на меня, как на сумасшедшую. Возможно, так и было. Я добавила: – Фары на мотоцикле не работают. Ночь застала меня за городом, и пикап вывел сюда.
– Лос-Хигантес, – ответила женщина.
– Не такое уж и гигантское место, – заметила я.
Женщина, радуясь компании в ночное время, засмеялась громче, чем заслуживала шутка, и, всё ещё улыбаясь, начала меня рассчитывать, ища цену на каждом предмете и вводя число в кассу.
– Слышали новости? – спросила она.
– Новости? Какие?
– Новости! Все знают про новости.
– Значит, вы в преимуществе – я-то не знаю, о чём вы говорите.
– Папа Римский! Приезжает в Махеру! Вы же оттуда.
– Откуда вы знаете, откуда я?
– Да посмотрите на себя – кожаная куртка, здоровые ботинки. Я махерцев везде узнаю, – ответила женщина. На её зоб больно было смотреть – словно кожа была болотом, из которого поднимался кулак из плоти и колыхался при дыхании.
«Я махерцев везде узнаю».
– Папа Римский?
– Любовь сильнее. Понимаете? («El amor es más fuerte».) – Женщина за кассой сделала жест пухлой рукой, в пальцах которой утопали кольца. – Чтобы излечить Махеру. Говорят, Видаль собирается вернуть страну к демократии.
– Нет, не вернёт, – покачала головой я.
– Нет?
– Ни за что, – ответила я. – Если вернёт, мы убьём его.
– Но Папа сказал…
– Сколько это стоит? – спросила я. У кассы была стеклянная витрина с разнообразными ножами: простые маленькие перочинные ножи, такие же ножи побольше, другие, ещё больше – в ножнах и с рукоятями из кости, украшенными изображениями гаучо и голых женщин. Чем больше был размер оружия, тем выше была цена. У дна витрины ножи становились менее роскошными и более армейскими на вид; там я заметила изогнутый нож: одну из сторон лезвия венчали зазубрины. Его длина соответствовала ширине всей витрины – скорее он походил на мачете, чем на ножик. Ярлык на орудии гласил «Corvo», но цены не было.
– Зачем это вам? – спросила женщина.
– Подарок для папы.
– Он тут годами лежал, – она заглянула в ящик. – Я и не знаю, сколько он стоит.
– Нож над ним чуть меньше, и он стоит семьдесят пять песо.
– Сто песо, – сказала продавщица.
– Справедливо, – ответила я. – И точило ещё.
