Сначала я пошла не в том направлении, повернула назад и искала, пока не нашла свою машину в том же самом виде, в каком оставила. Из груди вырвался громкий вздох облегчения – если в тот миг у меня на земле оставался дом, он был там же, где мотоцикл. Как легко мы привязываемся к вещам. Как легко привязываемся к людям. Как легко становимся убийцами.
Натянув рюкзак обратно на плечи, я выпрямила мотоцикл и с дрожащими ногами стала подниматься по склону из канавы на относительно ровную землю. Фургон по-прежнему стоял на дороге в какой-то сотне метров от меня, и его фары горели.
– Сеньорита Серта! – кричал во тьму американец, стоя в свете фар и глядя не в ту сторону. – Куда ты идёшь? Мы тебя найдём! Выходи на свет!
– Нет никаких «мы»! – крикнула я, не сумев удержаться, подняла пистолет и выстрелила в него.
Пуля ударилась о фургон. Американец упал на колени и быстро оказался по другую сторону фургона. Мне показалось, он заметил вспышку от моего выстрела, но мне было всё равно. Гнев переполнял меня, и я заорала:
– Твой сраный помощник мёртв! Я его убила!
Я представила, как режу и пытаю американца, будто я – Сепульведа, а он мой Авенданьо. Представила, как потрошу его – интересно, что выползет на свет из красной глотки? Представила того, кто сейчас лежит в канаве, и его последний булькающий вздох.
Я, как и Авенданьо, сошла с ума.
Нужно было скорее убираться. Если придётся, я могла бы убить американца, но не хотела.
Я завела мотоцикл, который заревел, будто хищное дикое животное, бродящее по солончакам, натянула шлем, ещё два раза выстрелила в фургон и уехала в темноту.
Как только я потеряла фургон из виду, то включила фонарь и вернулась на шоссе. Ехать мимо фургона, очевидно, я не могла, и пришлось держать путь через ближайший городок, закусывая губу и надеясь, что армия Махеры не поставила тут блокпост. Теперь я была не только изгнанницей, но и убийцей, и, скорее всего, врагом государства. Видаль и его режим не любили образованных, и моя докторская степень делала меня неблагонадёжной.
Не знаю, что придавало мне силы во время событий, случившихся раньше этой ночью – адреналин, инстинкт самосохранения, гнев, ненависть, тайны «Opusculus Noctis»? – но теперь этот двигатель меня покинул, и я чувствовала только слабость и холод, дрожа. Поискала перчатки, но, видимо, потеряла их после бешеной схватки с убитым – «Исабель, да ты его покромсала в фарш; в открытом гробу его точно не похоронят», – как и голубой клочок платья, бледный от воздействия погоды.
Чем было то место – приманкой, чтобы меня поймать, или чем-то большим? Может, поэтому его координаты не совпадали с остальными? Может, и Авенданьо таким образом поймали? Поймали ли? Разумно ли надеяться, что он жив? Разумно ли надеяться, что он свободен?
Ответов не было. Каждая клеточка моего тела, в которой ещё сохранялся разум, хотела, чтобы я повернула назад к границе, вернулась в удобный и безопасный университет, нашла Клаудию, поцеловала её, сказала «прости, это было ошибкой, просто нужно было кое-что сделать». Она придёт в ярость, но потом смягчится, и мы будем нежиться среди марокканской плитки и египетских простыней, пить и тратить деньги Авенданьо, пока не закончатся. Мы позовём в постель Лауру, похожую на великолепного быка, и исследуем каждую её ложбинку и расщелину. Мы откроем все способы, которыми умные и любящие женщины могут обустроить свою жизнь.
Но я не повернула.
Одна на всей земле, вдали от времени, света и человеческого контакта, я предалась зыбкому движению.
Я нашла в темноте дорогу и свернула на неё. Снова. И снова.
До рассвета.
Я проснулась, удивляясь, что по мне не ползают скорпионы, и некоторое время лежала в грязи, смотря на кружащих вверху птиц. Тонкий, водянистый свет солнца, холод и бодрый ветер, бьющий по лицу и рукам. Губы потрескались (я спала с открытым ртом), всё тело болело; я закрыла рот, и на зубах, причиняя боль, захрустел кремнезем. Набрав в рот, сколько могла, слюны, я сплюнула, откашлялась и снова сплюнула.
Затем оттолкнулась от земли, потеряла равновесие и выровнялась, сделав два быстрых шага. Тело едва стояло прямо, соответствуя моим шатким мыслям.
Оглядевшись, я увидела свой мотоцикл, лежащий на боку: почва здесь была слишком мягкой, и из неё вышла бы плохая подножка. Пыльную землю цвета хаки не украшало ничего, кроме клочков травы с задержками в развитии, упрямых одиноких деревьев вдали да колючей телефонной линии. Серо-коричневые холмы вырастали в серо-коричневые горы.
Махера, родина моя. Глядя на неё в очередной раз, я невольно задалась вопросом, как мог Видаль совершить все свои преступления ради власти над таким голым, богом забытым местом. Впрочем, человеку это свойственно – поливать пыль кровью ради титулов и власти. Я снова сплюнула.
Я превращалась в Авенданьо.
