В тот же миг на меня обрушилась вся боль прошедшей ночи: моё тело состояло из миллиона её маленьких источников и одного большого – гудящей головы. Я сел на переднее сиденье «Студебеккера» и поглядел на себя в зеркало заднего вида: утомлённый, взъерошенный, с красными глазами. И у моей ключицы тоже были засосы.
Кролик собирал наши вещи, согнувшись посреди поляны. Я взял банку, в которой осталось всего на два пальца самогона, выпил половину и отдал Кролику. Тот допил остальное и спросил:
– Где эти кони?
– Какие кони?
– Которые мне в рот насрали, – он сморщился и сплюнул. – На это я не подписывался, Харлан.
Мы торопливо погрузили в автомобиль «СаундСкрайбер» и батареи. Двенадцатидюймовую пластинку я осторожно убрал обратно в конверт, на котором стояло «Амойра Хайнс – “Стаггер Ли”», и больше ничего. Увидев конверт у меня в руках, Кролик замер, мы переглянулись, и я аккуратно уложил её в чемодан с остальными пластинками, кое-где исцарапанными музыкой, но в большинстве своём нетронутыми.
При свете дня найти обратную дорогу в Лезервуд было нетрудно. Там мы зашли в уборную на той же бензоколонке «Юнион-Гэз», напились из шланга у стены здания и вымыли под ним головы. Сколько раз у нас бывало подобное утро вдали от фронта во Франции и Бельгии?
На этом мы с Кроликом решили покинуть Западную Вирджинию и поехать на юго-запад в Теннесси. Миновав границу между штатами – мимо нас со скоростью ста десяти километров в час пролетел знак «Добро пожаловать в славный штат Теннесси!» – мы оба испытали великое облегчение, хотя ни словом его не выразили. Грэмп Хайнс – по следу которого мы, в некотором роде, шли – и его жена оставались на задворках моих мыслей, но я не задумывался о них надолго.
Холмы и поля Теннесси становились зеленее; теперь рядом с наделами земли виднелись лачуги. Кругом – негритянские мужчины и женщины: ходят за мулами по полям, сидят на крыльце, стоят рядом с тракторами. Чем дальше мы продвигались на юг, тем сильнее становилась жара, тем больше затуманивалось небо и уплощалась земля.
