– Меня зовут Харлан Паркер, – рука незнакомки оказалась тёплой, уверенной и очень сильной. На ладонях и пальцах были плотные мозоли. – А это мой товарищ, Эдмунд Уиттен.
– Амойра Хайнс, – ответила она. – Какая приятная и неожиданная встреча. Мистер Уиттен, предложите же леди бокальчик.
– Кролик. Меня все Кроликом зовут.
– Имя тебе подходит, Кролик, – она прикоснулась к щеке Кролика, протягивающего ей банку с самогоном. Странно было видеть на щеках Кролика, которого я знаю так давно, с которым испытал всё – войну, женщин, виски – и который всегда оставался непоколебимым, румянец.
Я закончил объяснять, что мы делали здесь и почему ночевали в лесу. Амойра кивала, слушая меня, а потом сказала:
– Надо вам найти Грэмпа. Он вам спел бы хорошую.
– Мы его и искали! Его палатка у озера Гузнек, но мы заблудились и оказались здесь.
– Он собрал вещи и уехал в Теннесси, – улыбнулась она.
– Вы хорошо его знаете? – спросил я.
– Надеюсь, – кивнула она и, помолчав, обратила на меня лукаво блестящие глаза: – Он мой муж.
– Но… Но… – Кролик поперхнулся.
– Нам казалось, – ответил я, – что Грэмп Хайнс… Он…
– Что он?
– Старше, – закончил я.
Амойра засмеялась:
– Ему, наверно, лет сто. Но всё ещё в силах.
– Но вам никак не больше… – начал Кролик.
– Больше скольких? – Кролик не ответил. Амойра усмехнулась и села рядом с ним. Кролик подвинулся, а я спросил:
– Откуда ты? Я не заметил поблизости ни домов, ни хижин.
– Я родом из Кипердилли. У-у-у, у нас там такие песни поют, что у вас бы в штанах стало тесно!
– Ты могла бы нам спеть? – спросил её я. – Я бы записал тебя.
– Не всё сразу, нетерпеливый мой.
– Где Кипердилли? – сказал Кролик. – Здесь, поблизости?
– Нет, далеко, в Озарке на западе. Теперь живу вверху долины. Давно уже. Помню ещё, когда в ручье было полно воды.
– А твой муж, Грэмп, – он навсегда уехал или?.. – поинтересовался я.
– Летом он ездит с гастролями, осенью приползает домой.
– В таком возрасте? – удивился я. Она только пожала плечами. У меня складывалось впечатление, что в этих краях возраст был исключительно произвольной величиной.
Кролик снова подал ей банку. Амойра сделала долгий глоток и ухнула, оживлённо оглядываясь:
– Когда была молодая, иногда раздевалась и плавала в ручье.
Кролик тоже отпил самогона, явно упиваясь ею и её словами. Мы оба давно не знали женского общества, а эта женщина была ещё и недурна собой, если не обращать внимания на призрачно-белые волосы и скрюченные босые ноги.
