Торлаг медленным, но уверенным движением ножа, зажатого в уже старой, морщинистой руке, высек очередную стружку. Отложив инструмент, он провел пальцами по тому месту, где только что срезал часть дерева. Шероховатая, но ровная, этого он и желал. Взяв фигурку другой рукой, он поднес ее к яркому лучу света, который пронзал крышу его пристройки через специально вырезанный проем.
Лошадь и застывшего на ней всадника окутало ярким свечением. Да, получилось хорошо. Торлаг остался доволен своими стараниями и принялся шлифовать фигурку, делая дерево гладким. Он сидел на небольшом грубо сколоченном табурете, окруженный с двух сторон столами, заваленными инструментами, древесиной и фигурками. Часть из них уже была сделана, другая только приобретала черты будущих творений, порою до того необычных, что кроме самого мастера никто не мог предугадать наперед, что из них получится. За спиной у Торлага была дверь в его собственный дом. Работать в нем он не привык, да и не хотел, поэтому сделал пристройку прямо перед входом. Лишенная стен, она позволяла ему видеть все, что происходит вокруг, и общаться с мимо проходящими жителями Стфорна.
Его дом располагался у самой площади, на углу улицы, упирающейся в нее. Здесь всегда самое оживленное место в селении, всегда солнечно и слышно множество голосов. Именно это и нравилось Торлагу больше всего – быть частью мира. Не отгораживаться от него, прячась за стенами, а любоваться каждым ярким бликом или закатным лучом, ощущать легкие касания ветра и вдыхать свежий воздух. Работать и слышать детский смех. Он знал, что года его идут на убыль и осталось не так много лет, поэтому сам для себя уже давно решил, что будет работать, пока нож не выпадет из обессилевших рук. Тогда солнце в последний раз взойдет для него, но заката он не увидит.
Мысли об этом неизменно проникали в голову Торлага, раньше не так часто, но теперь, с появлением этой огромной скалы посреди площади, каждый день, каждый час.
Огромный камень, отливающий черным. Стоило мастеру только поднять голову, оторваться от работы, как глаза сами собой упирались в него. Он заставил на несколько дней поникнуть все селение. С его появлением люди стали реже прохаживаться по площади, затих смех, и даже разговоры возле него сводились к шепоту. Каждый испытывал пред ним необъяснимый трепет и страх. Страх того, что теперь никто не защищен, каждый житель селения уязвим и все бессильны пред этим изваянием. Нет разницы, сколько в тебе силы, ума или монет в твоем кармане. Злу, заключенному в камне, все равно. Оно никогда не дремлет и, будто хитро скалящийся зверь, ждет момента, когда ты менее всего будешь ожидать атаки.
Темные раздумья Торлага прервали крики и смех детей. Только они не унывали, хотя и чувствовали, конечно, чувствовали, что что-то не так. Они еще не понимали всего случившегося, и пускать в их сияющие души всю гниль произошедшего старик не хотел, но откладывать разговор более не мог. Уже не первый день они просили его поведать им не те старые сказания, которые слышали уже десятки раз, а то, что объяснит появление камня.
Вот и сейчас, юркие и шумные, они, приблизившись к Торлагу, притихли. Медленно скользнув под крышу его пристройки, они достали из-под столов маленькие табуретки и, расставив их вокруг мастера, забрались на них, жадно впившись в старика своими пытливыми глазами. Квист, мальчуган со светлыми, собранными на затылке в хвост волосами, подперев щеки своими маленькими кулачками, приготовился безотрывно слушать. Маленький рыжеволосый Дьярви, уступив место сестренке, разместился прямо на земле. Все они дышали через раз, застыв в ожидании.
Не желая измываться над детьми, Торлаг отложил еще не до конца гладкую фигурку всадника в сторону. Он знал, что это далеко не все его слушатели, но не в его правилах было заставлять пришедших ждать. Не спеша и подбирая нужные слова, он начал:
– Давным-давно эту историю на смертном одре поведал старик. Его имя, как и все замки тех далеких столетий, рассыпалось песком и пылью, и нет больше живущих, которые бы помнили, как его звали. Бородой его можно было бы обвить все деревья Бирспава, настолько она была длинна, и настолько был он стар. Он единственный, кто видел их, единственный, кто помнил их имена и знал эту историю. Тогда мир был идеален… Обе чаши весов, в которых были заключены с одной стороны добро, а с другой – зло, непоколебимо держались на равных.
И причиной этому были боги. Шестнадцать их было заключено глубоко под землей, где, взявшись за руки, они застыли в вечном ожидании, погрузившись в полусон. Не ведая жажды и голода, они стояли в кругу десятки, сотни, тысячи лет, создавая равновесие во всем. Леса были чисты, и жили в них некие древоподобные духи. Животные были благородны, величавы и царственны, и звуки их человеку чем-то речь его напоминали. Люди же были мудры и сильны и, не зная разногласий, существовали в мире. И никто не догадывался, что причиной этому всегда был союз шестнадцати пар рук, переплетенных между собой.
