Итак, даже Малыш покинул его. Малыш и раньше оставлял караван, чтобы вернутся через пару дней или неделю, а теперь пропал навсегда. Карлсон стал подозревать, что у него было какое-то своё, государственное дело, и он был нужен Малышу лишь для вида.
Но теперь он исчез со всеми своими вещами.
Однако Карлсон не ощутил болезненного укола от предательства.
На следующий же день после исчезновения Малыша, Карлсон обнаружил огромную пещеру в скале. Шерпа отказался идти за ним. Шерпа положил мешок с холстами и красками в свинцовых тюбиках и просто ушёл — молча, не оборачиваясь.
Карлсон ступил в пещеру и начал спускаться по длинному ходу.
Трещал и чадил факел, свёрнутый из какой-то картины.
Когда он почти потух, лаз озарился светом.
Карлсон увидел огромный зал, заполненный тысячами бритых монахов.
Вдали этого зала, на возвышении, освещённый странным светом, лиловым и розовым, стоял огромный лингам.
Конец его терялся у высоких сводов.
И тут он услышал над ухом тихий голос Малыша:
— Коля?
— Ну?
— Помнишь, в 1912-м году, в «Бродячей собаке», человек за соседним столиком послал тебя на хуй?
— Ну…
— Так вот, ты пришёл.
Коптевские бани простые — они как раз такой нормальный тип бань, которые, что называется «без понтов». В этом смысле на них похожи Астраханские бани.
Бассейн там не бассейн, но — купель. Стоит бочка с холодной водой, висят над головой две бадьи с цепочками.
Что хорошо в Коптевских банях — так это то, как там сделана раздевалка.
Там всё из дерева — не липкий кожезаменитель диванов, не вагонные скамейки, а нормальные деревянные лавки.
Пар нормальный, крепкий.
Да только в середине дня чугунные чушки в печке уже были черноваты.
Один старичок принёс притом крапивный веник. О, крапивный веник! Жизнь его в парной скоротечна, исчезает он стремительно — но запах его незабываем. Крапивный веник это воспоминание о детстве, о дачных девках, что загнали тебя в зелёные заросли. Крапивный веник — это весна и начало лета, когда бабушка послала тебя в зимних варежках рвать крапивы на суп, чтобы пустить потом по нему ладью из крутого пол яйца. Охуеть, что это такое. Ах, крапивный веник…
А потом, через год, в те же примерно, времена, попал я в Коптевские бани, а там уже печка хорошая, да только от перекаливания доски пахнут горелым (в Коптевских банях очень мудрые широкие ступени к верхней площадке, удобные для сидения и лежания, но доски там хорошо менять раз в год).
Коптевские бани просты, да держатся своими сообществами — ухватистым народом северо-запада Москвы, там, где авиационные заводы, где люди, живущие на краю леса, помнят страшную нечаевскую казнь в гроте и то, как начинается достоевский бесовской бунт. В двух шагах — школа Казарновского. Казарновского я видел, преломил с ним хлеб, и Казарновский мне понравился. В нём был толк — и как-то, когда я проходил мимо, он развесил на фасаде своей школы фотографии всех выпускников.
Гигантские фотографии, надо сказать.
Непрост посетитель Коптевских бань, да бани нынче, по лету пусты.
Я бы рекомендовал посетителю Коптевских бань оберегаться зазубренной сливной трубы в прохладительной бочке и скользкого мокрого кафеля. Лавки там старого извода, серые, шершавые, будто чёрный хлеб с семечками. Однако, это всё мелочи, пустое.
Где мраморные скамейки — расскажу всякому.
Что до самого Коптево, так там много интересного.
Нагибин писал, что ещё в позапрошлом веке Коптево облюбовали цыгане-лудильщики. Рассказ этот у Нагибина фантастический, с Берия и его личной газовой камерой, да не в этом дело: «На северо-западе Москвы находится место, которое старожилы города до сих пор называют Коптевом. Когда-то там стояло большое Старое Коптево, давшее название Коптевской улице и Коптевскому бульвару, а выселки из этого села стали еще в прошлом веке улицей Коптевские Выселки. Не помню, с какого времени Коптево облюбовали цыгане-лудильщики и осели там.
Однажды меня занесло туда каким-то ветром, я помню смуглые горбоносые лица, кудрявые патлы, жилетки поверх ситцевых рубах с закатанными рукавами, прожжённые фартуки из мешковины, помню пестрые юбки женщин, черные лакированные головы грязных детей. А может, я ничего этого не помню, просто населил цыганский квартал привычными образами цыган. Добавив им фартуки — атрибут ремесла.
Но даже ложная память не помогает мне вспомнить, как выглядело Коптево. Наверное, как всякая московская окраина тех лет: двухэтажные кирпичные оштукатуренные домишки, иные с деревянным верхом, угрюмые низенькие подворотни, ведущие в замусоренные дворики с вонючей помойкой, деревянные облезлые заборы, из-за которых свешивают негусто облиственные ветви чахлые городские деревья. Булыжные мостовые и щербатые тротуары. Но для нашей истории всё это не суть важно. Конечно, если положить остаток жизни, можно разыскать материалы, дающие отчетливое представление об этой части города в начале пятидесятых, да жаль уходящих дней, которых впереди совсем немного.
