Нет-нет, а в окно или в притворенную дверь выглянет усатое лицо солдата, с ружьем в руке, высматривающего, нет ли беспорядков. Обритые головы и распаренные докрасна тела арестантов казались еще уродливее. На распаренной спине обыкновенно ярко выступают рубцы от полученных когда-то ударов плетей и палок, так что теперь все эти спины казались вновь израненными. Страшные рубцы! У меня мороз прошел по коже, смотря на них. Поддадут — и пар застелет густым, горячим облаком всю баню; все загогочет, закричит. Из облака пара замелькают избитые спины, бритые головы, скрюченные руки, ноги; а в довершение Исай Фомич гогочет во всё горло на самом высоком полке. Он варится до беспамятства, но, кажется, никакой жар не может насытить его; за копейку он нанимает парильщика, но тот наконец не выдерживает, бросает веник и бежит отливаться холодной водой. Исай Фомич не унывает и нанимает другого, третьего: он уже решается для такого случая не смотреть на издержки и сменяет до пяти парильщиков. «Здоров париться, молодец Исай Фомич!» — кричат ему снизу арестанты. Исай Фомич сам чувствует, что в эту минуту он выше всех и заткнул всех их за пояс; он торжествует и резким, сумасшедшим голосом выкрикивает свою арию: ля-ля-ля-ля-ля, покрывающую все голоса. Мне пришло на ум, что если все мы вместе будем когда-нибудь в пекле, то оно очень будет похоже на это место. Я не утерпел, чтоб не сообщить эту догадку Петрову; он только поглядел кругом и промолчал».
Парадокс этого описания был в следующем.
Многие люди ему ужаснулись, но как бы не просто ужаснулись, а ужаснулись со смесью восхищения.
Дескать, и так вот бывает, и люди живут, и в Бога верят, и всюду жизнь, как на картине художника Ярошенко.
А то ведь сам автор этих строк, писатель Фёдор Достоевский был подозреваем, что он жену убил, и вовсе не за идеи какие очутился в этой бане, а за невинную кровь.
Потом из этой сцены много что выводили — и то, что это вся русская жизнь тут между строк и лавок попрятана, и что вот как она ужасна, или, наоборот, прекрасна в своём отчаянии.
Другой писатель описал острожную баню лет сто спустя. Тут уж времена были иные — не забалуешь.
И этот писатель сделал это в книге своих историй о Колыме.
Звали писателя Варлам Шаламов.
Про баню он пишет горько — потому что лагерь для него «обратный мир», в котором рай вольной бани должен, стало быть, превратиться в ад.
Вот он замечает: «В тех недобрых шутках, которыми только лагерь умеет шутить, баню часто называют «произволом». «Фраера кричат: произвол! — начальник в баню гонит» — это обычная, традиционная, так сказать, ирония, идущая от блатных, чутко все замечающих. В этом шутливом замечании скрыта горькая правда.
Баня всегда отрицательное событие для заключенных, отягчающее их быт. Это наблюдение есть ещё одно из свидетельств того смещения масштабов, которое представляется самым главным, самым основным качеством, которым лагерь наделяет человека, попавшего туда и отбывающего там срок наказания, «термин», как выражался Достоевский.
Казалось бы, как это может быть? Уклонение от бани — это постоянный предмет недоумения врачей и всех начальников, которые видят в этом банном абсентеизме род протеста, нарушения дисциплины, некоего вызова лагерному режиму. Но факт есть факт. И годами проведение бани — это событие в лагере. Мобилизуется, инструктируется конвой, все начальники лично принимают участие в уловлении уклоняющихся. О врачах и говорить нечего. Провести баню и дезинфицировать бельё в дезкамере — это прямая служебная обязанность санитарной части. Вся низшая лагерная администрация из заключенных (старосты, нарядчики) также оставляют все дела и занимаются только баней. Наконец, производственное начальство тоже неизбежно вовлечено в этот великий вопрос. Целый ряд производственных мер применяется в дни бани (их три в месяц).
И в эти дни все на ногах с раннего утра до поздней ночи».
Но это ещё не всё — мы знаем, что банные хлопоты, особенно, когда для человека не время тянется, а срок идёт, могу быть осмысленны и приятны.
Дело в том, что тут и заключена страшная сшибка: с одной стороны, баня — это жизнь, очищения ото всякой дряни, оздоровление и общая услада организму, с другой стороны — крайности сходятся и эту усладу можно обратить в ужас неимоверный.
Шаламов даже вспоминает русскую поговорку: «Счастливый, как из бани», и с ней соглашается, потому как вымытое тело одно из самых прекрасных ощущений дажеи у человека больного, и сам себя, или читателя, спрашивает: «Неужели разум потерян у людей до такой степени, что они не понимают, не хотят понимать, что без вшей лучше, чем со вшами?» Тут, правда, разговор перетекает на вшей, потому что вшей всегда много, и выводить их можно только в специальной дезкамере, то есть в дезинфекционной камере.
И тут же Шаламов продолжает, что десяток вшей это ничего, да вот только беспокойство в узилище вызывает лишь тот случай, когда «шерстяной свитер ворочается сам по себе, сотрясаемый угнездившимися там вшами».
