– К тому же совещание продолжится не меньше часа, и таких совещаний от двенадцати до пятнадцати штук ежедневно, в конторе и в городе, причем
– Очень сожалею, – сказала бессердечная телефонистка, – но не знаю, чем могу вам помочь. Попробуйте связаться с ней по прямому телефону.
Что он и сделал, но на дисплее ее рабочего телефона наверняка высвечивались номера звонивших, причем подозрительные звонки сопровождались ядовитым подмигиванием, и она поднимала трубку, только когда была уверена, что звонят по делу: Иоаким в этом убедился, набирая номер с чужих мобильников и из вестибюлей нескольких гостиниц – безрезультатно. Она ввела одностороннее радиомолчание. И с каждой новой попыткой поговорить с Сесилией он все более и более выходил из себя. Он даже решил подкараулить ее у конторы – а почему нет? Она же бросила его на произвол судьбы, а такие решительные действия предполагали не менее решительный ответ.
– О чем ты думаешь, Иоаким?
– Карелин. Или Сергей. Его так зовут, как выяснилось, – Сергей. Я кое-что разузнал – у нее роман с этим типом. Это тревожная новость. Я за него боюсь.
– Теперь я тебя совсем не понимаю.
По правде, Иоаким и сам себя не понимал. Но информация, раздобытая не особо честными путями, подтверждала его опасения.
– Карелин – это моя кличка в последнем романе Сесилии, – вздохнул он, рассеянно скользя взглядом по четырем маленьким картинам, висевшим за спиной у Эрлинга. – Я вчера вел себя не особенно красиво… мне бы не хотелось об этом говорить.
Картины ничего ему не говорили, кроме совсем маленького полотна, изображающего лисье семейство в гостиной. Картина была подписана «Эрнст Бильгрен». Неужели Эрлинг разбогател и стал интересоваться искусством? Довольно любопытный вопрос!
– А сегодня вечером я собираюсь за ней следить. Посмотрю, куда она пойдет после работы. Узнаю, где они встречаются. Попытаюсь подслушать, о чем говорят. Чем занимаются… Нет, конечно, ничего этого я делать не буду. Это немыслимо. Ни за что!
C Нарвавеген с ее образцово вымытыми тротуарами доносился веселый лай карликовых пуделей, гуляющих с до абсурда состоятельными дамами. Эстермальм – terra incognita для людей с интеллектуальными запросами вроде Иоакима. Но кто его знает, может быть, репутация скучного района и преувеличена. На самом деле здесь живут настоящие оригиналы, решил он и тут же нарушил золотое правило, гласящее, что во время психотерапевтического сеанса пациент должен сидеть совершенно спокойно. Вместо этого он встал и подошел к маленькому лисьему семейству Эрнста Бильгрена. Богатство порождает безделье, безделье, в свою очередь, порождает скуку, а скука – декаданс. Эстермальм в Стокгольме… где еще в этой продолговатой стране люди красят своих пуделей в антично-розовый цвет и отводят к маникюрше, а сами в ожидании выхлюпывают устрицу за устрицей в местном ресторанчике?
– Много заплатил? – спросил он, разглядывая полотно. Мама-лиса нянчится с маленьким лисенком, а папа-лис смотрит телевизор.
– Как посмотреть… Очень трудно оценивать в деньгах вещи, которые нравятся.
– А тебе нравится Буше?
– Кто?
– Французский живописец эпохи рококо… А Кройер? Поэт Скагена? Впрочем, ладно… забудь.
На юго-востоке клубились грузные ноябрьские облака. Наверное, тот же самый циклон, что вчера посетил Украину, но там была настоящая снежная буря, а здесь бурю предлагали в более умеренном, социал-демократическом издании.
– О чем мы говорили? – спросил психотерапевт. – А, да… о смерти твоего отца. Ты знаешь, о чем я подумал? Может быть, ты похож на него больше, чем хочешь признать…
– Никакого сходства. Мой отец был… –
– Значит, у тебя есть возможности для роста.
– Отец, например, не ел свои сопли, – к собственному удивлению, брякнул Иоаким, направляясь к стулу.
– Вот как? А ты ешь?
– Я этого не говорил. А если бы и ел – ты стал бы плохо обо мне думать?
– В мою задачу не входит ставить тебе оценки, Йокке, я не расцениваю твои мысли и поступки по шкале «хорошо – плохо». Важно, что ты чувствуешь сам. Речь идет о том, чтобы ты разобрался в самом себе. Это же твои чувства и поведение, не мои.
– Нет, положа руку на сердце – что бы ты сказал, если бы узнал, что я начал поедать козы из собственного носа, как когда-то в детстве? Представь, душевное отчаяние дошло до такой степени, что я выковыриваю лакомства из носа и устраиваю пиршество… не правда ли, мерзко? Признайся…
– Как я уже сказал, в мою задачу не входит осуждать твои действия в личном плане…
