– А откуда ты знаешь, что этот человек говорит правду? Эти картины, на мой взгляд, вполне подлинные.
– Но не на мой… И то, что он рассказал Иоакиму, все разъясняет. Как он мог собрать такую коллекцию, не имея состояния? Почему так много различных стилей и манер? Почему он все уничтожил перед смертью? Почему его никто никогда не видел с женщиной?… – Жанетт брезгливо взяла с мольберта панно Дюрера, отнесла к мусорной корзине и бросила. Со стуком.
– Ну-ка погоди, – сказал Эрланд тоном, по которому Иоаким понял, что приобрел в свояке неожиданного союзника. – Что общего между одним и другим? Ну, предположим, он иногда подделывал картины. Или копировал, чтобы заработать. Или ему просто было интересно, или его просили – какая разница почему?.. Но я совершенно уверен, что часть его коллекции – самые что ни на есть подлинники и лежат они в надежном месте. В банковском хранилище, если я правильно понял.
– Не будь так уверен, – сказала Жанетт. – Его клерк будет на работе в понедельник. У меня такое чувство, что нам еще предстоят печальные неожиданности.
Она села прямо на пол, словно из нее вышел весь воздух.
– О боже… Значит, папа сидел в лагере во время войны…
– Как фальшивомонетчик, – сказал Иоаким, обдумывая, как сказать сестре о Кройере, которого отец продал Семборну, хотя интуиция подсказывала, что лучше промолчать. – Если верить этому Георгу Хаману…
– А что он рассказал о маме? Расскажи еще раз, у меня сразу все не умещается в голове.
Иоаким попытался кратко пересказать все, что ему еще более кратко сообщил Хаман, стоя на пронизывающем ветру на фалькенбергском вокзале в ожидании поезда на Мальмё, откуда он заказал билет на Берлин. Что-то насчет того, что мать их была художницей, но иногда зарабатывала проституцией… Хаман и сам знал немного, а может быть, не хотел рассказывать.
– Но почему они рожали детей, если он был гомосексуалом?
– Этого я не понял, – честно сказал Иоаким, – полагаю, что гомики в те времена рассуждали так же, как и сегодня, – заводили ребенка с подходящей лесбиянкой… Понимаешь, тогда, на вокзале, старик не успел все объяснить – подошел его поезд.
Жанетт встала с таким трудом, как будто на это ушли ее последние силы. Она подошла к полотнам Кройера, прислоненным к сейфу.
– Не знаю, что со всем этим делать… Первое, что приходит в голову, – надо все уничтожить.
– Решительно против, – сказал Эрланд. – Надо сначала внести полную ясность в вопрос о подлинности.
Но Жанетт его не слышала, она была поглощена другой мыслью.
– Ты должен был взять адрес, вдруг понадобится его найти.
– Жанетт, дорогая, я был в таком же шоке, как и ты. И старик же сам жулик; он не из тех, кто разбрасывается визитными карточками. Да какая, в конце концов, разница, папа же все равно умер! Сейчас уже поздно задавать вопросы…
Жанетт издала тяжелый вздох. Иоакиму показалось, что он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так тяжело вздыхал.
– Тогда ничего не остается, кроме как попытаться каким-то образом оправдать все это…
И, произнеся эти слова, она в тот же вечер вернулась в Гётеборг.
К счастью, размышлял Иоаким, стоя под маркизой магазинчика на Санкт-Эриксплане, откуда ему была видна контора Сесилии Хаммар на другой стороне площади, к счастью, Эрланд оказался в моральном плане вполне сомнительным субъектом, что, впрочем, Иоаким всегда подозревал. Через два дня после той поездки в ателье позвонил клерк из банка и сообщил, что все произведения искусства, которые они считали подлинными, Виктор незадолго до смерти снял с сохранения (и, как они догадывались, уничтожил). Еще он сказал, что отец умер чуть ли не нищим – все деньги, накопившиеся за годы на его счетах, он жертвовал различным художественным фондам. Даже ателье заложил, чтобы переводить деньги в фонды помощи молодым художникам, как в Швеции, так и за рубежом.
Удивительную новость, что фотографии Виктора в британской форме сделаны с мастерством профессионала, играющего совсем в другой лиге, чем любители-фотошоперы, посылающие рождественские открытки с собственными портретами в костюмах разных эпох, – эту новость даже Жанетт переварила сравнительно легко (они предполагали, что Виктор сделал их в конце войны, может быть, это было как-то связано с его статусом беженца, с какой-нибудь клеточкой в иммиграционной анкете, которую надо было заполнить хорошо подкрепленной ложью). Но смириться с мыслью, что она открывала свою галерею премьерным вернисажем из фальшивок, она просто не могла.
– Наиболее вероятно, что все до одной картины вышли из его мастерской, – сказала Жанетт. – Папа продолжает портить мне жизнь и из могилы… если все это выйдет на свет божий, я буду опозорена. Хорошую репутацию зарабатывают годами, а рушится она за секунду.
