Он продолжал механически перечислять запутанный список неудач последних месяцев, в то время как его истинное «я» не могло оторваться от утреннего стыдного происшествия, о котором въедливо напоминал ему внутренний голос. Определенно, если быть честным (вообще-то честность не являлась его сильной стороной) – это происшествие должно было бы занять первое место в горестном списке, а вслед за ним сразу следовал бы взлом электронной почты Сесилии, совершенный им накануне вечером. Но он не стал бы об этом рассказывать своему психотерапевту даже под угрозой смерти. Забыв время и пространство, в девять утра он сидел на изрисованном сиденье в метро – и вдруг очнулся, почувствовав, что на него смотрят. Если бы он сам находился среди публики, особенно в то время, когда был студентом в институте кино, он дал бы следующую раскадровку: какой-то несчастный входит в метро в час пик, садится и впадает в постмодернистское забытье… но быстро очухивается, потому что вокруг наступает полная тишина. Смена кадра: герой глазами пассажиров (маловыразительная китчевая музыка по восходящей секвенции, бросается в глаза эстетика Русса Майера[56]). Аристократически выпрямленный указательный палец направляется в полуоткрытый влажный рот (крупный план рождает эротические ассоциации)… и тут несчастный внезапно осознает, чем занимается, – на пальце балансирует нечто трудноопределимое… что же это такое?.. Наезд, и теперь видят все: реальная порция носового содержимого по пути в жадную пасть… Стоп! – кричит кто-то (оператор? Бог?), а оскандалившийся герой выскакивает из вагона, благо поезд задержался на Уденплане из-за сбоя сигнализации.
Он вздрогнул и попытался не думать об этом, принудить воспоминание к ретираде… хуже всего было, что среди пассажиров затесалась одна из сотрудниц Сесилии, которая смотрела на него с нескрываемым отвращением.
Вот, значит, как низко он пал… и самое главное – перестал контролировать свои действия. И как долго это продолжается? А может быть, это не единственный случай? Может быть, он в подобном же трансе проделывал это не раз? В городе? В ресторане? На встрече с Андерсом Сервином?
– Наше время кончилось, – солидно констатировал Эрлинг Момсен и закрыл переплетенный в кожу блокнот, где содержалась вся история духовного падения Иоакима Кунцельманна. – Увидимся на следующей неделе… Я бы тебя попросил подумать, чем ты похож на своего отца.
Покуда Эрлинг провожал его к двери, Иоаким лихорадочно подыскивал слова, подходящие для сооружения ловушки интересующемуся искусством идиоту с хорошими деньгами. Ему, однако, мешало неотвязное чувство стыда, он никак не мог сосредоточиться и подобрать соответствующие фонемы, но произошло невероятное – Эрлинг Момсен его опередил. Может быть, это знак, что скоро все повернется к лучшему?
– Конечно же я знаю, кто такой Буше, – сказал психотерапевт. – Что, твой отец и в самом деле оставил работы Буше?
– Мелки по цветной бумаге. Черный аргилит, красный и белый натуральные мелки, зеленый фон. В отличном состоянии…
– Они же, должно быть, дико дороги?
Иоаким быстро прикинул, не стоит ли продать своему психотерапевту неизвестное масло Кройера или, скажем, итальянский ренессанс… Нет, Буше – самый безопасный ход.
– Если хочешь получить полную рыночную стоимость, надо долго возиться, – сказал он. – Вопрос в том, стоит ли игра свеч. Можно, конечно, поискать покупателей за границей. Или обратиться в музей, у них есть закупочный бюджет на рококо. Аукционам в Стокгольме я не верю… Дорогой Эрлинг, я не ем собственные сопли. Если тебе это скажут, не верь.
– Разумеется! Но как ты думаешь… может частное лицо заполучить Буше? Небольшой рисунок, скажем….
Одна из проблем в его нескончаемом списке неурядиц – он должен Эрлингу деньги. Может быть, это можно использовать? Они уже разработали схему выплат долга, чтобы не отказываться от лечения, но тут как раз и содержалась наживка.
– Почему же нет? – сказал он. – Я же у тебя в долгу, так что ты идешь вне конкурса. Только мне надо сначала поговорить с сестрой. Мы решаем вместе.
– Я понимаю… очень хорошо понимаю! Позвони, как надумаешь. Мне все равно нужно время, чтобы раздобыть деньги.
На следующий день после разговора с Георгом Хаманом Иоаким рассказал сестре все, что он узнал о Викторе. Она не хотела верить… как и следовало ожидать. Она прожила всю жизнь в уверенности, что ее папа – благородный гетеросексуальный мужчина, а оказалось – все наоборот. Чтобы не быть голословным, он отвез ее в ателье на берегу и показал следы отцовской деятельности.
– Не знаю, что и думать, – сказала она, увидев две подделки Кройера, итальянский ренессанс, наполовину готовый пастиш Дюрера, а также пачку листов aux trois crayons в стиле Буше. – У меня такое чувство, что мне нужно как минимум пару лет, чтобы все это переварить.
Она с трудом сдерживала слезы, но тут подал голос Эрланд:
