Свеча как символ святого мужского Бога, Христа, погружается в плодоносные воды «непорочного лона». Чистый восковой символ Христа (продукт социального труда сообщества пчел), духовно действенное миро и елей вливаются в воды, и ритуальное духовное лоно становится таким образом плодоносным и способным к возрождению всех людей, которые из него выходят. Они входят в нее взрослыми грешниками, а выходят невинными младенцами. Символически, однако, они так из него и не выходят, ибо — по вкладываемому сюда намерению и с точки зрения идеала — навечно остаются в укромном вместилище духовного тела Матери. Нет нужды даже говорить о том, что этот обряд и представления, которые он выражает, являются нелогическим аналогом христианской веры в духовное зачатие Христа, Нового Адама. Мария, непорочно зачатая, оплодотворяется Святым Духом, третьим лицом Единого Бога, и в этот самый момент она слышит слова: «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою, благословенна Ты между женами... и благословен плод чрева Твоего [Господь Иисус]»[252].
Кандидаты, духовное потомство символического сексуального акта крещения, — это «новорожденные младенцы, молящие о молоке спасения». Обряд крещения, будучи инициациационным ритуалом второго рождения, представляет собой символическую формулировку супружеского акта, происходящего вследствие него зачатия и рождения нового поколения. В более абстрактном плане, он символизирует видовые отношения, необходимые для поддержания биологической преемственности и непрерывности существования социальной группы. В этом обряде драматически разыгрываются духовный союз Христа, Жениха Церкви, с его священной супругой и духовное рождение и возрождение кандидатов. В крещении Христос и Церковь рождают нового христианина, признают и помечают это новое существо как члена своей вечной семьи, «окрещая» его новым именем. Своим именем, существом и формой новорожденный создан по образу и подобию Отца.
Вернемся, однако, к ритуалу. Тем временем, в Великую субботу, Христос лежит мертвый в своей могиле, ожидая возвращения к жизни. Неофиты тоже духовно мертвы и пребывают в ожидании возрождения к вечной жизни. В пасхальное утро они вместе с Христом должны пробудиться от смерти к жизни. Непорочное лоно крестильной купели «принимает» тело, «умершее во грехе», и посвящаемого омывают спасительные воды. Могила тоже принимает в себя разложение тела, которое умерло и теперь должно возродиться, а в представлении многих верующих также и восстановиться в качестве того же самого организма и той же самой личности в Судный день. Таким образом, в одном переходном обряде соединяются рождение и смерть. Более того, они связываются одновременно с супружеским соединением Христа, возрожденного Бога, со своей супругой Церковью.
Михель в «Литургии Церкви» делает это ясным и очевидным: «Мистический союз Церкви с Христом в его возрожденном величии вызывает в ней порыв радости, трепет которой продолжается на протяжении литургии всей Пасхальной недели, вплоть до освящения этого союза в воскресный день Пятидесятницы. Новоокрещенные, которые будут в течение этой недели носить на себе белое одеяние своего нового блаженства, ликуют от своего возрождения вместе с Христом к новой славе»[253].
Имеется ряд символических последствий символического преображения смерти в рождение. Открытая могила Христа и каждая земная человеческая могила, из которой выходят на свет воскресшие и возрожденные индивиды, — это явно женские символы. Христианские символы, тем самым, оказываются параллельны идее женственной и плодородной земли и отождествляются с ней. В обрядах освящения одного их основных кладбищ Янки-Сити, трансформировавших секулярный грунт в сакральную землю, о нем, как и о могиле Христа, прямо говорилось как о Матери и о могиле. Мертвое тело, подобно оскверненному мирскими переживаниями грешному неофиту, должно благодаря финальным ритуалам и таинствам, следуя прототипическому опыту Христа, вновь восстать, заново родиться из чрева земли. Символически, смерть всего лишь начало; это «зачатие», которое становится в конце концов рождением в небесной семье Бога.
