Мгновение – и яркий свет заливает все вокруг.
Это Чезаре взорвал стену тюрьмы, и гирельеры устремляются к бреши, спасаясь от пулеметного огня. Марина вбегает одной из первых и не видит, как у самого порога падает Сандро. Ника успевает подхватить его и втащить внутрь – точь-в-точь как тогда в метро.
– Сандро! – кричит Ника. – Ты цел?
На губах Сандро лопаются красные пузыри, косички перепачканы в крови и кирпичной крошке.
– Чертовы джеты все-таки достали меня, – бормочет он, а когда Ника нагибается еще ниже, еле слышно шепчет: – Только не говорите маме.
Напоследок он сжимает Никину руку, а потом катапультируется в черный тоннель и следом – в промежуточный мир второго порядка, в преддверие мира дважды мертвых, если, конечно, такие миры – не досужая выдумка, рожденная под сводами прохладных каменных соборов с цветными витражами и красочными фресками.
– Сандро! – кричит Ника. – Сандро!
Марина этого не слышит – она бежит по коридору, вспоминая схему расположения камер, где крестиком помечена одна, та самая, где Гоша. Она бежит и едва не проскакивает нужный поворот – но нет, вот же он, правильно!
– Гоша, ты здесь?
И из соседней двери, совсем не той, к которой бежала, слышит:
– Марина? Ты?
– Да! – отвечает она и командует: – Отойди от двери, мы сейчас ее взорвем!
И сама радуется, какой у нее строгий, решительный, уверенный голос, как у настоящего командира, – но тут же горячим огнем обжигает лицо: двое охранников бегут по коридору, стреляя на ходу. По счастью, не слишком метко, и Чезаре успевает снять их одного за другим еще до того, как новый взрыв разносит бронированную дверь.
Марина на мгновение глохнет, а потом сквозь сизый кислый дым видит, как из раскуроченной двери появляется Гоша, бледный, исхудавший, но все-таки – с улыбкой на перепачканном лице.
– Марина, – говорит он, – вы нашли меня, да?
Потом они мчатся сквозь ночь на угнанных армейских грузовиках, все вчетвером – обнявшись в кузове, брезентовый полог хлопает на ветру, урчит мотор, и Марине кажется, что Ника целует Гошу, а может, только кажется, а если даже и целует – ну и что? Они не виделись неведомо сколько и, в конце концов, только что его спасли.
– Ну что, дурак, доволен теперь? – Лёва пихает Гошу в бок. – Что нам ничего не сказал, один поперся? В героя решил поиграть?
– Ну, дурак, да, – соглашается Гоша, – но вы бы меня не отпустили. А я вроде как Нику хотел прикрыть.
– Не фиг меня прикрывать, – смеется Ника. – С вами, героями, всегда так: сначала прикрываете, а потом вас же и спасай.
Грузовик останавливается, они выпрыгивают из кузова. Песок мягко пружинит под ногами, в темноте шумят невидимые морские волны. В свете фар – бесконечный пляж, в темном небе сияет опрокинутый узкий серп луны.
Вчетвером, прижавшись друг к другу, они стоят над прибоем. Ника то и дело касается Гошиной руки – не то гладит, не то проверяет: Гоша в самом деле тут, в самом деле вернулся к ним?
Волны океана бросаются на песок – и их мерный шум напоминает о литорали Белого моря, о первом путешествии и первой победе.
Мы уже почти взрослые, думает Лёва. Почти взрослые, но здесь, в темноте, за час до рассвета, взявшись за руки, мы можем на миг вернуться назад, в то невинное время, когда еще не встретили Майка, не увидели Арда Алурина, не приняли первый в своей жизни настоящий бой… когда мы еще были детьми.
Новый грузовик въезжает на пляж, в свете фар Лёва смотрит в лица друзей – и на секунду они превращаются в прежних мальчиков и девочек.
Из грузовика спрыгивает Майк.
– Привет, чуваки! – кричит он. – Дело выгорело, а?
И тут Лёва вспоминает, что Сандро больше с ними нет.
Солнечные лучи косо расчерчивают влажный душный воздух. Над головой – переплетенные ветви, путаница лиан и листьев, все оттенки зеленого… только разноцветные пятна попугаев скользят по зелени, щелкают клювами, пронзительно галдят. Чезаре стоит перед грубо сбитым столом. Косички распущены, спускаются на широкие плечи, лицо торжественно и серьезно. Одну за другой он зажигает свечи на столе.
– Мы прощаемся с нашими друзьями, погибшими ночью, – говорит он. – Мы не смогли увезти их тела, но по нашей традиции мы вспомним их, зажигая поминальные свечи.
Чезаре одно за другим называет имена, и Лёве это кажется немного глупым: разве, зажигая свечу и называя имя, можно попрощаться с человеком? Впрочем, они же все равно уже были мертвые – и Лёва думает, что там, в Заграничье Живых, он бы не поверил, что будет когда-либо хоронить погибших мертвых.
