– Дурочка, – говорит Зиночка и обнимает одной рукой Нику за плечи, – я тебе про любовь рассказываю. Вот ты живешь, живешь… Десять лет, пятнадцать, двадцать… ну, как кому повезет. И думаешь, что ты все о себе знаешь. Что ты – действительное число. Вот это самое «а». Ты даже считаешь, что ты влюбляешься, или в тебя влюбляются. У меня вот даже романы какие-то были. Теперь, конечно, смешно вспоминать, а тогда казалось – все так серьезно! Ну, первая любовь, все такое… как у тебя с Гошей.
– У меня с Гошей? – Нике кажется, что она краснеет. Разве это так заметно? Она-то в него всегда была влюблена, а неужели – и он тоже?
Она хочет спросить об этом Зиночку, но та не слышит:
– Вот ты живешь как это самое обычное число «а». И вдруг случится что-то такое… что-то необычное, неожиданное… ты встретишь человека и поймешь: ты ничего о себе не знала! У тебя была другая часть, вот эта самая, мнимая часть, b умноженное на i, и ты только теперь ее открываешь. И становишься – комплексной. То есть – сложной, многосторонней, совсем другой.
– То есть тот, кого ты любишь, – он и есть это i? – спрашивает Ника.
– Нет, нет же, – нетерпеливо отвечает Зиночка, – i – это любовь. А мужчина – это множитель. Ну, или знак плюс – я не знаю. Но без него ты снова станешь обычной, ординарной, простой, некомплексной. И вот эта твоя вторая часть – сказочная, волшебная часть – она исчезнет без следа.
– Куда же она исчезнет, – спрашивает Ника, – если вы уже поняли, что это – часть вас?
– Не знаю – куда, – говорит Зиночка, – но только знаю: если Дима меня бросит, я больше жить не смогу. Я лучше уйду… убью себя.
Ника смотрит на Зиночку в изумлении. Вот уж не ожидала такое услышать от учительницы!
– У меня есть одна знакомая, смертница, – говорит Ника, – она мне когда-то очень нравилась, а сейчас… ну, гораздо меньше. Она когда-то говорила, что самоубийство – это единственное, чем мы можем доказать свое существование.
– Почему? – оторопело спрашивает Зиночка.
– Наверное, потому что главное в нас – то, что мы живые. И если мы сами делаем себя мертвыми – ну, мы как будто поднимаемся над собой. Обретаем эту самую комплексность. Потому что ведь эта обычная наша часть, ординарная, действительная – она ведь живая, правильно? А значит, та мнимая, о которой вы говорили, – она мертвая. Ну как-то так, – неуверенно говорит Ника.
– Не знаю, не знаю, – качает головой Зиночка, – может, ты и права. Может, любовь – это способ увидеть то, что станет с нами, когда мы будем мертвыми. Ну, выходит, я теперь знаю, как я проведу вечность после моей смерти.
– И как?
– Буду служить. Я плохо в этом разбираюсь, как это у мертвых устроено – но, наверное, там есть какие-нибудь специальные места, где женщины могут прислуживать мужчинам. Таким мужчинам, как Дима, – чтобы уже видеть их было счастьем. А для себя мне ничего, кроме этого, не надо. Только бы видеть его, голос слышать… понимаешь? У меня никогда так не было! А он взял и прогнал меня, отправил с вами… А я и в этот поход пошла, только чтобы быть с ним! Чтобы побыть подольше, а не урывками, как зимой, когда все время боишься – вдруг его жена с работы раньше придет.
– Так ДэДэ женат? – удивляется Ника.
– Ну конечно, – говорит Зиночка, – ты разве не знала?
Конечно, не знала. Кому же интересно – женат коротышка-географ или нет? Разве что Зиночке.
– Он женат, но только формально. Он жену совсем не любит. А не разводится из-за квартиры: ему ведь тогда съехать придется, пока они не разменяют. Я уж ему предлагала ко мне – но я-то с мамой живу, а мама у меня строгая…
– Вы не огорчайтесь, – говорит Ника, – может, все еще и обойдется. Может, он в самом деле нас отделил, чтобы поход лучше провести, честное слово.
Зиночка качает головой:
– Нет, я знаю: он не любит меня больше, – и начинает плакать.
Она все еще обнимает Нику за плечи, и поэтому Ника откладывает свои сохнущие носки и тоже обнимает Зиночку. Ей неловко: взрослая женщина, учительница, плачет у нее на плече.
– Вы поплачьте, – говорит Ника, – поплачьте. Это так хорошо, что вы плачете, вы даже не представляете, как это хорошо. Вот когда мои мама с папой… когда я узнала, что они… ну, я не могла плакать. Целых полгода. А когда засыпала – мне тоже все время одно и то же снилось: как телефон звонит и я иду к нему, по нашему коридору, иду, иду, иду – бесконечно долго, потому что во сне я уже знаю, что это – последние секунды в моей жизни, когда мама с папой еще живые. Потому что вот я сниму трубку – и все узнаю. И я иду и иду, медленно-медленно, но все равно каждый раз в конце концов дохожу до телефона, тяну к нему руку – и просыпаюсь.
Ника никогда об этом не рассказывала – ни тете Свете, ни Марине, ни даже Гоше. Ей казалось, рассказать – это как будто предать маму с папой, предать последнее, что их связывает. Но сейчас, обнимая плачущую Зиночку, Ника понимает: все нормально. Сегодня в ночном северном лесу, белой июньской ночью над угасающим теплом костра, она может рассказать о своем сне.
