– И, знаешь, сегодня, когда я от этих бежала… я вдруг это все вспомнила. Подумала, что, если не убегу, тоже останусь навсегда вот такой, как сейчас.
– Была бы с Майком почти одного возраста, – говорит Лёва.
– И я вдруг поняла – я не хочу. Мертвой быть не хочу, даже если при этом с Майком встречаться – все равно не хочу. Я же ничего еще не успела. Ни школу закончить, ни мужа там, ни детей… И вот тут-то я и испугалась – как всё это поняла. И подумала: если убегу, буду совсем по-другому жить.
– Это как? – спрашивает Лёва, но тут распахивается дверь, на них падают Гоша и Ника, следом вбегает Фёдор и кричит:
– Баррикадируйте дверь, идиоты! Баррикадируйте дверь!
За спиной всхлипывает Ника, рядом бормочет Фёдор: эти еще откуда, на хрен, взялись? Что за хрень, вашу мать! А Лёва смотрит в узкую щель между рассохшимися бревнами и видит: они приближаются. Выходят из соседних бараков, поворачивают из-за углов, вязнут ногами в густом мху.
Они приближаются.
Их много, очень много – наверное, полсотни.
Маленькие девочки в трогательных, давно вышедших из моды детских платьях. В полуспущенных рваных гольфах. В атласных, протертых до дыр туфельках. С лентами в спутанных волосах.
Они сжимают в руках кукол, плюшевых медведей, одноухих зайцев – свои самые любимые игрушки.
Игрушки, которые не покинули своих хозяев даже после смерти.
Они приближаются. Ближе, ближе, ближе…
И вместе с ними приближается запах – душный, трупный, одуряющий запах. Лёве хочется заткнуть нос, отвернуться, бежать – нет, нельзя. Некуда бежать, нельзя бежать – Ника здесь, Марина и Гоша, все они вместе, как когда-то в заброшенном доме.
Но теперь никакой Ард Алурин не появится, чтобы их спасти.
Марина тоже чувствует запах – и еле слышно говорит:
– Это фульчи.
– Фульчи, фульчи, мать их, – повторяет Фёдор. – Откуда они-то взялись? Кто, чтоб ему, проворонил?
– Что мы будем делать? – спрашивает Марина. – У меня в рюкзаке еще остались патроны, но рюкзак – он у костра остался, мы не добежим.
– Много патронов-то? – спрашивает Фёдор.
– На две обоймы, – отвечает Гоша.
– Всех не уложим, но хоть отпугнем, – говорит Фёдор, – а потом придумаем что-нибудь.
Охотник внимательно оглядывает ребят и подзывает к себе Лёву:
– Эй, очкарик, из ружья стрелять умеешь?
– Умею, – говорит Лёва, – я в тире пару раз стрелял.
– Дайте мне, – говорит Гоша, – я отлично стреляю, знаете, в самое яблочко попадаю!
– Куда тебе! – говорит Фёдор, – как ты с рукой своей стрелять будешь?
В самом деле: Гошина правая рука плотно зажата между двумя перебинтованными дощечками. Ни спуск нажать, ни даже прицелиться как следует.
– Дайте мне хотя бы один пистолет, – не унимается Гоша, – я и левой могу!
– Нет, – отвечает Фёдор, – с пистолетами я пойду, они мне самому пригодятся. А ты, – кивает он Лёве, – бери мое ружье, ложись сюда. Как я выскочу – начинай стрелять. Да смотри по мне не попади, не то вернусь – урою. Я за рюкзаком – и обратно. Винтовка у меня многозарядная, полуавтоматическая. Стреляй одиночным, экономь патроны. Рассчитай так, чтоб минуты на две хватило.
– А они вас не тронут? – спрашивает Ника.
– Не тронут, не тронут, – отвечает Фёдор, – особенно если твой дружок стрелять хорошо будет.
Фёдор обводит ребят задумчивым взглядом, качает головой:
– Ну я пошел.
Его силуэт на секунду появляется в открытом дверном проеме. С пистолетами в руках Фёдор чем-то похож на Алурина – такой же высокий, крепкий, широкоплечий. Наверное, оружие определяет человека, успевает подумать Лёва, но дальше думать некогда, потому что Фёдор уже бежит по улице.
Лёва старается лучше прицелиться и в оптическом перекрестье видит лица фульчи – искаженные страхом, отчаянием, слепым голодом.
Лица напуганных, несчастных детей.
Вот девочка с порыжевшим от времени бантом в спутанных волосах. Это как в тире, говорит себе Лёва, прицелиться – и плавно нажать, вот и все… И не смотреть.
Девочка, взмахнув руками, оседает на землю, Лёва наводит винтовку на следующую, невысокую, светловолосую, в полосатом платье с воланами. На секунду в кругу оптического прицела появляется набивная кукла – точно такая же была когда-то у Шуры. Лёва плавно сгибает палец, пуля входит девочке в левый глаз – словно проваливается в кровавый омут, – и та опрокидывается на спину, выпустив куклу из рук.
Они лежат рядом – залитая кровью девочка и утопающая во мху набивная кукла.
Фёдор уже на половине пути, стреляя с двух рук, он прокладывает себе дорогу. Фульчи в замешательстве снуют между бараками, но Лёва видит – их все больше и больше, они ближе и ближе. Даже если Фёдор принесет патроны – не поможет, врагов слишком много.
И тогда, забыв, чему его учили в тире, Лёва начинает стрелять без остановки.
Он не смотрит в мертвые лица, он просто стреляет. С каждым выстрелом винтовка толкает в плечо, словно подбадривая. Давай, словно говорит она Лёве, покажи им! Ты медленно бегаешь? Ты плохо дерешься? Ты рыжий очкарик, над которым все смеются? Давай, стреляй! У тебя осталось мало патронов, мало времени, у тебя нет ни одного шанса?
Стреляй!
