Тем же летом Лиза поступила в Щуку. С ней вместе поступила и Настенька, окончившая с блеском балетную школу. Выбор девочки удивил Веру, но не более. Чего не сделаешь ради дружбы? Настя была настолько хорошенькая и женственная, что могла быть принята в Щуку даже будучи глухонемой.
По случаю поступления Лизы в престижное Щукинское училище у Веры собрались гости. Много театрального люду, друзья Лизы и Насти и, конечно, Елена. Никаких разговоров и воспоминаний о грязной сплетне не было. Все славили Бориса, достойно подготовившего девочку к поступлению. Хотя, причём тут Борис? Вера не совсем понимала. Наверное, ходил, хлопотал, канючил, говнюк!
Лизочка держала в изящных пальчиках бокал с шампанским и провозглашала тост, в котором был отмечен и Борис как «молодец», но без восклицательного знака. И Вера понимала скрытый текст этого тоста:
«А как же иначе? Не будешь молодцом, потеряешь право на меня. А пока приговор отсрочен».
А Борис не понимал ничего! Тоже мне, инженер человеческих душ! А Лиза блистала уже как молодая обворожительная женщина. Томная рука с бокалом. Приспущенная бретелька лёгкого платья. Покачивающаяся лодочка на красивой стройной ноге. Все эти прелести обещали ещё ни одного дурочка пододвинуть к Лизиной девичьей кроватке.
А дальше шла вторая часть Марлезонского балета. Элегантная Елена с ранним старческим крапом на руках и с вдовьим горбиком под приподнятыми с шеи волосами, размахивала мундштуком и рассуждала о проблемах российского кинематографа.
Дома Вере становилось до невозможности тоскливо. Она не была на даче с тех пор, как случилось то, что случилось. И не хотела ехать туда, где всё осквернено предательством.
Но сидеть дома и каждый день готовить и убирать за ненавистными ей людьми, тоже было не просто. И в один из погожих солнечных дней Вера собралась и уехала на дачу. Дня на два – три. В три дня, обозначенных Верой для себя, конечно, уложиться, чтобы отдохнуть душой и, хотя бы частично воскреснуть для того, чтобы жить, было, конечно, невозможно.
По утрам Вера ходила к молочнице за два километра от дачи. Покупала молоко, творог, яйца, масло. Оттуда шла на малюсенький базарчик у привокзальной станции. И на этом крохотном пятачке покупала всё, что нужно ей было для приятного дня и вечера. Вечером она растапливала камин, садилась в кресло с книгой, которую порой даже и не открывала. Садилась и подводила итоги прожитой жизни.
В сухом остатке оставалась только ненависть: к воспитаннице, укравшей у неё семейное счастье, к вероломному мужу, к этому Пергюнту в сорок лет, к коварной подруге, а дальше по списку, в который попадали почти все когда – либо окружавшие её люди.
Вера становилась законченным мизантропом. Она ненавидела людей. За силу их страстей и стремлений, сшибающих всё на своём пути. Ненавидела людские пороки и слабости.
Она пила бокал за бокалом разбавленный виски и выносила жестокие приговоры друзьям, коллегам и бывшим возлюбленным. О! Как она их всех ненавидела! Ей было мало просто ненавидеть! Она хотела мстить, уничтожать, сокрушать! С таким настроением Вера возвращалась в городскую квартиру. Домой возвращалась уже совершенно другая женщина – не Вера! За рулём машины сидела худая озлобленная, нервная и желчная пожилая тётка.
Губы тётки были вытянуты в узкую злобную линию, в глазах хрустальные блики незатухающего раздражения. И вся фигура напряжена и как бы подломлена непомерной тяжестью взращённой в душе ненависти.
В голове один коварный замысел сменял другой. Как будто прорвало плотину! Девку эту, в@ лядок этот сучий обратно к маме – шлюхе без разговоров! Старого этого любовника опереточного – вон! Пусть катится на дачу! Чтобы и не воняло им даже близко! Пусть строчит там свои мемуары. Много он там настрочит без дров, стряпни и служанки. Лизка учится и за ним не метнётся вдогонку!
Деньги, вложенные в Ленкину антрепризу изъять немедленно. Не отдаст – поставить на счётчик. Связи есть везде. Благодаря этим сволочам и связи такие есть. Они же их за Верины деньги в асфальт закатают, если что…
А город жил своей жизнью. Вовсю бушевало бабье лето.
Борис ехал домой и улыбался. Какая красота кругом! Дома ждёт Лизонька. Это такое счастье! За что ему? Такое? Верки нет с её вечно поджатыми губами и упрёком в глазах.
На третий этаж Борис вспорхнул так быстро и молодо, что перед дверью пришлось постоять и отдышаться. Лишний вес всё же давал о себе знать. Свинство какое! Надо как – то брать себя в руки!
Эти вечерние посиделки ложились на тело неровными, какими – то рваными слоями жира. Он уже и раздеваться при Лизоньке старался в темноте, что обедняло их ежевечерние соития!
В коридоре Борис глянул на себя в зеркало: бледноват, одутловат, но, в общем, ещё очень недурён! О! И Лизонька дома уже! На крючке болтался её лёгкий плащик и маленькая, почти детская курточка Настеньки.
