Злое и разгоряченное – у Джулс.
Раздался ее тихий, почти шипящий голос:
– Фиби, что ты наделала? Взяла и ушла из дома одна! Если ты достаточно хорошо себя чувствовала, чтобы выходить из дома, значит, ты достаточно хорошо себя чувствовала и для того, чтобы прийти на мою вечеринку. И если бы ты была на моей вечеринке, ты бы никогда не упала без чувств под дождем. Ты вела себя безответственно. Это никуда не годится!
Она имела полное право злиться. Фиби что-то смутно припоминала о вечеринке, которая имела для сестры монументальную важность, и, возможно, она действительно чувствовала себя если не
– Поверить не могу, что ты это сделала. О чем ты только думала? – Обида Джулс царапала барабанные перепонки. Ее руки были плотно скрещены на груди, будто она пыталась удержать что-то внутри.
Затем что-то щелкнуло, и Фиби поняла, что это Эл хрустнул костяшками пальцев. Он слегка переступил с ноги на ногу, поворачиваясь к Джулс.
– Тише, пожалуйста, будь с ней помягче. Ей нездоровится, а ты делаешь только хуже.
– Я говорю как есть! – отрезала Джулс.
Фиби хотела подать голос, но обнаружила, что не может. Мысль о выдрах все не давала ей покоя.
Лицо сестры задрожало на периферии ее зрения, и она снова вгляделась в ее черты. С ее глазами происходило что-то странное. Кожа вокруг них морщилась и разглаживалась, темные зрачки расширились. В уголках собрались блестящие лужицы. Внезапно по щекам заструились потоки влаги. Капли упали на подушку. Кто-то задернул занавески. Кто-то всхлипнул.
Фиби видела, как Эл что-то достал из кармана и протянул Джулс. Слышала приглушенный шепот и как потом кто-то высморкался.
Фиби хотелось тряхнуть головой и вернуть все на свои места. Вопросы, казалось, были рассыпаны повсюду: прятались в простынях, под подушкой, кружили над прикроватным столиком и, как мотыльки, вокруг лампы. Сплошные вопросы и никаких ответов. Она жалела, что не может ничего сказать ни отцу, ни сестре.
Джулс глотнула воздуха и склонилась над ней. Кончики ее волос повисли, почти касаясь лица Фиби. Ее шампунь пах химическими розами. Щеки намокли и раскраснелись.
– Фиби, Фиби, прости, что сорвалась на тебя.
Слова прозвучали хрипло. Они словно проплыли над гигантской пропастью, прежде чем просочиться в мозг Фиби. Когда они достигли цели, то застали ее врасплох.
Джулс начала тереть глаза и горячо повторять:
– Я люблю тебя, очень сильно люблю. Пожалуйста, ты только не умирай, слышишь? – Ее голос дрогнул, затем снова обрел твердость. – Не
Фиби хотела сказать ей, что этого ни в коем случае не произойдет, но слова снова не шли с языка. Она даже не была уверена, сможет ли улыбнуться, хотя и пыталась это сделать. Она могла лишь смотреть на сестру и пытаться передать ей взглядом:
Шло время, она это понимала, но не могла уследить за его ходом. Менялось освещение, разговоры на заднем плане то стихали, то умножались. Писк и жужжание аппаратов оставались бессменными, и разные медсестры приходили и втыкали иглы в ее руку. Она до сих пор очень смутно представляла, что с ней произошло. Должно быть, из-за большого количества лекарств.
Она помнила, как один из врачей спрашивал у нее даты начала и окончания Второй мировой войны, на что ей оказалось неожиданно трудно ответить, а другой (тот, которого ее отец называл «юным доктором», хотя ему было ближе к тридцати) вставлял трубку ей в нос. С помощью вмонтированной в нее камеры он мог осмотреть ее горло через носовой канал. Об этом она предпочла бы забыть. В палате были громкие кнопки вызова, которые так пронзительно верещали, что от них болела голова. И поскольку она лежала в отделении оториноларингологии, ее соседи по палате каждую ночь мешали ей спать, сморкаясь и чихая.
