Каждый верит в то, что ему удобно. Как и большинство артистов, чья профессия состоит из переживаний и стрессов, Кира была суеверна, поэтому не хотела заранее прописывать, во что обрядить, каким образом и где похоронить. Опасалась: вот оформит распоряжение, значит цель обозначена, заслонов больше нет, сразу страшное и произойдёт. А ведь знала, что всё свершается незнамо где, незнамо когда и уж точно не зависит от наличия или отсутствия завещания. Листок гербовой бумаги имеет значение только для тех, кто ещё остаётся жить, а потому вынужден исполнять прыжки и ужимки фортуны.
Звягину погребли на главном кладбище столицы, однако не в самой престижной части – вдоль главной аллеи, где нашли последний приют личности её уровня – Вишневская, Образцова, Уланова, а на задворках. Когда-то тут были гранитные мастерские, потом мемориальный погост расширили, в дальнем тылу начали хоронить генералитет и академиков, их быстро потеснили актёры, журналисты, писатели, деятели искусства. Знаменитые, обласканные судьбой и властью, молодые и старые. Претендующие на бессмертие лежат густо, рядком.
Наследники имён и состояний состязаются изваяниями в меру вкуса и щедрости. Это только подтверждает сентенцию, что памятники нужны живым, а не мёртвым. Никому не хочется думать, что гранит и бронза так же преходящи, как жизнь человека, а память и того короче. Достаточно посмотреть на редкие надгробия старше полутора сотни лет (всего-то!). И кто их навещает? А ведь потомки есть. Спасибо большевикам за прививку родового беспамятства.
Недавно въедливые корреспонденты телевидения опрашивали молодёжь на московских улицах: – Знаете ли, что фамилия Ленина прежде была Медведев? – Что-то слышали. – А почему поменял? – Скорее всего, в честь города Ленинград, в котором родился. Смешно. Или плохо, что не знают своей истории? Но разве это история? Зачем молодым барахло нашего прошлого? Каждое поколение плодит собственные мифы.
Совсем юная парочка из таких же неучей, держась за руки, пробиралась мимо замысловатых надгробий, с любопытством неофитов вчитываясь в надписи. Одна малоизвестная поэтесса, чтобы слиться с законными обитателями некрополя, притулила своё изображение рядом с барельефом знаменитого супруга и закрепила вторжение четверостишьем. Парень прочёл вслух: Закончен жизни сладкий труд.//Мой прах у твоего порога,//Лежит, моля немого Бога —//Пусть вечное свиданье нам дадут.
Девица хихикнула:
– И ты поставишь мне пистон, //Хоть это будет только сон.
– Ну, ты, бляха-муха, прям Пушкин, – прогоготал спутник, и добавил, хлюпнув покрасневшим носом: – Только сомневаюсь, чтобы эта тётя в бога верила.
– А ты веришь?
– Наверно. Теперь, вроде, все верят. А раньше, кто в церковь ходил, говорят, расстреливали.
– При царе, что ли?
– Да нет, блин. Может, при немцах…
Было холодно, шёл первый колючий снежок. Алёна Сивоконь, которая тоже бродила по кладбищу, в пол-уха слушала эту ахинею, сдобренную легальной матерщинкой. Вернувшись из Словении, где долго работала тренером в спортивной школе, она с трудом отыскала среди этого архитектурного пиршества могилу подруги. Куцый холмик, укрытый драной плёнкой, равнодушно принял многострадальные останки. Какой там памятник? Ни цветочка, ни росточка. Ржавая металлическая табличка с фамилией и датой, намалёванной пожухлыми от времени белилами.
Десять лет прошло, сообразила спортсменка и даже вздрогнула, то ли от холода, то ли от возмущения. Тенор – вот свинья! Говорят, шале он продал. Ах, Кира, Кира, умом славилась, а проходимцу поверила. Теперь лежит одна-одинёшенька, снежком припорошенная, забытая всеми.
Алёна постояла, подумала ещё. Среди множества свидетельств бренности земной жизни приходят правильные мысли. Между нею и подругой была приличная разница – теперь сравнялись. Стремительно летящее время начало притормаживать, закругляться, суставы болят, лицо сделалось как печёное яблоко, пора завязывать, тем более обеспечена, проживи хоть сто лет. Это в молодости хватаешь, подсчитываешь, откладываешь на будущее. Будущее настало, а дальше что? Ничего. Даже эха нет. Кому нажитое достанется? Жадность в старости – чувство бессмысленное. Надо продать пару Сивки-Буркиных икон из перегородчатой эмали и поставить Кире красивый мраморный крест. Точно.
Лыжница покидала кладбище в хорошем настроении.
Неприятность, которая положила начало перемене судьбы, случилась с Катей Пичугиной чудесным солнечным утром, не предвещавшим ничего худого. Летний отдых с мужем на берегу Чёрного моря пошёл на пользу семейным отношениям. Они поскрипывали с самого начала, а в последнее время и вовсе держались на честном слове. Но вот ведь выправились! То ли обоюдная брезгливость к курортным романам, вершившимся на глазах бесстыдно и в изобилии, то ли, напротив, новые знакомства с положительными парами сыграли свою роль. Из чего плетутся тонкие материи чувств, сразу не понять, да и, подумав, объяснить трудно, а может, и не надо.
