— Прыгай назад! — загремел паромщик. — Быстрый нашелся!
— Там пожар, дед!
— Потушили пожар, — сказал он, — ждать тебя не стали.
Я объяснил, что к чему, рассказал о газете, о срочности, о том, как и сколько во всей стране людей должны немедленно узнать обо всем, что случилось здесь, на его, дедовой, земле.
— Сразу бы сказал, — поднял брови паромщик, — едем назад. Вне графика.
И мы поплыли! Дед дергал жесткую и редкую, как штакет, бороду и был горд собственным решением нарушить график движения парома и тем, что везет корреспондента из Москвы, а вся страна ждет от корреспондента сообщений.
Мы подошли к причалу.
— До свиданья, спасибо, — сказал я. — Может, увидимся.
— Будь здоров, — ответил старик и подал натруженную и тяжелую, как весло, руку. — Беги через луг, потом по обрыву, потом через овраг, потом улица начнется, по ней добежишь до центра. Там райком.
Я поднялся на обрыв и оглянулся назад. Внизу, на воде, раскачивался квадрат парома, старик стоял на пароме, смотрел вверх и размахивал над головой выгоревшей кепкой, и не торопился отправляться в обратный путь. Он не хотел выпадать из истории, звеном которой ему довелось стать нежданно-негаданно. Он был готов помогать снова и снова! И, наверное, старик не знал, что выпасть из этой истории он уже никак не может, что останется он в ней теперь надолго и что каждая строка на газетном листе крепко-накрепко связана живыми и невидимыми, как след его парома, нитями с переправами, перелетами, теплыми кострами, усилиями и добрыми словами многих и многих незнакомых людей.
В райком я пришел вовремя: застал всех. Мы поехали в «Полеводинский». На месте пожара еще дымилась земля. Мы вышли из машины. Колоски были черными, мертвыми.
— Вон до тех пор прошел огонь, — показал рукой секретарь райкома партии. — Дальше не прошел.
— Машину Головнин вогнал вон в то озеро, — сказал шофер и показал в другую сторону.
С пригорка были видны село и озеро, воздух был синим и густым, с прозрачными тенями высоких облаков. Я посмотрел на далекий лес, вспомнил другой такой же лес, за которым шла железная дорога. В тот год, через который прошли мы тогда с трудом и потерями, на той разбитой войной дороге стояли пустые вагоны товарняков, и мы прятались в вагонах от объездчиков с одним колоском в кулаке. Мы были детьми и не знали, какая громадная страна лежит в нужде по обе стороны пустого вагона, и не знали, сколько людей страдало и боролось за хлеб на этой земле.
Сегодня другое время и другая жизнь, а вид сгоревших, черных колосьев по-прежнему страшен и тяжел. И бой за колос по-прежнему высок, как подвиг.
Мы стояли полукругом и смотрели под ноги, и я думал, что начинать репортаж нужно так: «Нас четверо, мы стоим опустив головы. Вокруг обгоревшая земля, обуглившийся хлеб». С этого самого момента…
Четыре часа подробных разговоров с людьми, гасившими пламя. Проезды с Васей Головниным по его сумасшедшему маршруту, встречи с комбайнерами, домохозяйками, шоферами.
Теперь, когда материал был взят, предстояло главное — доставить его в редакцию. Срочно. С этих минут начинается решающая фаза любой оперативной командировки. Мы мчались по серому пыльному грейдеру к маленькой площадке местного аэродрома. Одновременно с нами к домику аэропорта подруливал «кукурузник». Мы видели, как он садился: нервно, торопясь.
— Стоим минуту! — закричал пилот. — Грузись!
Несколько пассажиров с громадными мешками бросились к самолету.
Я поднялся последним, попрощался со всеми, кто остался в машине, сказал: «До свидания, спасибо, может, увидимся», — хотя, сколько бы раз ни произносил эту фразу в разных концах земли, увидеться ни с кем так пока и не довелось.
Самолет круто, со скрежетом полез в небо.
Я написал записку пилотам: «На борту вашего самолета находится срочный газетный материал для «Комсомолки» о спасении хлеба во время пожара. Просьба связаться с Саратовским аэропортом и забронировать место на ближайший после нашего приземления московский рейс…»
Через две минуты темно-зеленая дверца распахнулась. Первый пилот, не вставая с сиденья, по-птичьи нагнул голову к правой руке, посмотрел вниз, в салон, и кивком пригласил меня к себе.
Он прокричал на ухо:
— Мы связывались с портом. На Москву есть только один рейс. К нему не успеваем. Следующий завтра!
— Что будем делать? — закричал я громко и озабоченно. Теперь уже оба пилота, молодые парни, были причастны к проблеме доставки материала в редакцию.
— Надо идти напрямую, через лиманы, — сказал первый.
— Так пошли, — закричал я, — пошли через лиманы!
— Мы не можем без разрешения!
— Давайте попросим разрешения. Объясним, в чем дело.
— Я объяснял, — сказал первый. — Попробую снова.
— А что там произошло? — спросил второй.
— Горел хлеб, не дали сгореть, погасили. Шофер на машине пламя бил, — сказал я.
— А парень не пострадал?
— Нет. Немного обжег руки. На машине сгорела краска. Еще секунда, и машина могла бы взорваться, — сказал я. — Он вогнал ее в озеро.
— Разрешили! — закричал первый, стягивая наушники. — Идем напрямую.
— Можем не успеть и напрямую, — сказал второй, — плохой ветер.
