Семен Буров, электрик. Целиноградская обл.».
«…А что пилоту оставалось делать, кроме как сажать самолет? Бросить пассажиров и машину? А самому выпрыгивать с парашютом? Так тюрьма же потом! Человека заставляли действовать последствия, а не желание спасать чьи-то жизни.
Ку-ов, бухгалтер. Борисоглебск».
Я ответил тремя письмами.
Письмо в Харьков. «И первое, и второе, и десятое испытание в воздухе, на море или на земле требует от человека героизма и мужества…» Эти слова говорил мне один знакомый: сам он ни одного подвига в жизни не совершил, не летал, не плавал, никого не спасал. Но вот уже двадцать четыре года он каждый день и час, ночью или в полдень, утром или вечером встречает и провожает на своем скромном посту знаменитых и совсем неизвестных летчиков-испытателей. Провожает в далекое небо, встречает на замирающей от ожидания земле. Некоторых он не может дождаться до сих пор.
А летчик-испытатель, один из лучших наших летчиков, когда я рассказал ему о письме и словах преподавателя, переспросил: «Аварийный комплекс поведения?» — и, подумав, сказал:
— Конечно, существует понятие навыка, автоматизма, профессиональной ориентировки, но моменты, подобные описанному, нельзя отнести к ситуациям трудным и даже труднейшим. Это сверхсложная обстановка, и она требует от человека наивысшего мужества, хладнокровия и, если хотите, — самопожертвования. А насчет спокойной, все объясняющей формулировки — «человек всегда вырабатывает аварийный комплекс поведения», я могу сказать только одно: даже в школьном классе возникают тысячи аварийных ситуаций, и вряд ли преподаватель сможет их разрядить, надеясь лишь на заученный «комплекс поведения»…
…В секунду вероятного столкновения с машиной у пилота Мазанникова перед глазами были шоссе, крыша автобуса и высоковольтные столбы. Прошлая жизнь перед глазами пройти не успела. Так он сказал».
Письмо в Целиноград. «Наверное, любой человек пожелает вам вести себя так, как пилот во время трудного испытания. Но вряд ли кто-нибудь пожелает вам самого испытания — пусть миг опасности все же минует вас».
Письмо в Борисоглебск. «Я однажды сказал о вашем письме знакомым пилотам. Мы сидели в ожидании погоды на маленькой летной площадке в предгорьях Восточного Тарбагатая. Интересной была реакция. Командир экипажа — молодой человек — закурил и проговорил, глядя на далекий горный хребет:
— А что автору письма остается делать, кроме как думать о последствиях?
Все засмеялись, потому что запомнили вашу первую фразу: «А что пилоту оставалось делать?..»
Старый радист сказал спокойно:
— Житель Борисоглебска не сделал открытия, но еще раз утвердил истину о том, что человек, размышляющий о последствиях любого своего шага, на этот шаг сам, как правило, не способен…
— Представляю, как бы такой пассажир, — сказал снова командир экипажа, — вел себя в терпящем аварию самолете…
— Хорошо еще, что с такой философией человек не начинает жизнь, а подходит к ее концу, — сказал штурман.
Почему-то все решили, что вы человек уже немолодой. Извините, что вынес ваше письмо на суд людей, часто рискующих жизнью ради вас и меня».
Недавно позвонил коллега: «Говорю из Домодедова… Только что виделся с героем репортажа. Он теперь летает на турболайнере. Понял?!»
Игорь почувствовал головокружение и тошноту, но снова с силой открыл туго прижатую воздушными струями дверь из штрека в газовую ловушку и бросился на помощь тем, кто еще оставался на самом верху лавы.
Это произошло на шахте № 22 Карагандинского угольного бассейна. В одной из разрезных печей газоносного угольного пласта резко сместилась порода. В результате образовалась трещина, из которой хлынул мощный фонтан метана. По трагической случайности именно в этом месте оказалось поврежденным электрооборудование. Самой малой искры было достаточно для мгновенной вспышки газа. Фонтан сгорел за несколько секунд. Опрокинутая взрывом струя свежего воздуха понесла по выработкам вместе с дымом смертельно опасный продукт сгорания метана — углекислый газ.
