Шли сквозь плотный, как вода, воздух.
— Нас не пускает ветер, — сказал первый.
Внизу блестели волжские лиманы.
— Пережигаем норму горючего, — сказал второй, совсем мальчишка. И добавил: — Ничего себе, в озеро!
— Вон аэродром, — повернулся ко мне первый и приподнялся на сиденье. Под красными от вечернего солнца тучами в сизом мареве виднелись светлые квадраты и линии посадочных полос.
— Вижу. Осталось четыре минуты.
Первый связался с землей:
— Подходим. Видим московский рейсовый.
— Посадку разрешаю, — ответили с земли, — поторопитесь.
— Машина зависает на ветру, — сказал второй.
— Подруливайте прямо к московскому, — сказали с земли.
— Мы висим на лобовом ветре! — прокричал первый.
«Осталась минута, — сказал я про себя. — Обидно».
Внизу, у московского, уже не было ни души, но трап еще не убирали. Тогда первый пилот со злостью бросил самолет в крен, лег на правое крыло, затем на левое, снова на правое; мы выскальзывали из-под горизонтальных ударов закатного степного ветра, и наконец земля мелькнула за фонарем, как чье-то сердитое лицо, и мы помчались по жестким плитам аэродрома к большому белому «АНу».
Я крикнул лишь: «До свиданья, спасибо, может…» — и меня подхватили чьи-то руки, дверца захлопнулась, и мощные газотурбинные моторы тяжелого самолета потянули машину к новому горизонту со скоростью внезапно налетевшего урагана…
Репортаж «Схватка» был напечатан в следующем номере газеты. В нем не было ни одного слова о диспетчерах аэропортов, о милиционере с пристани, старом паромщике, молодых пилотах и шоферах. Но их присутствие ощущалось за каждой строкой. Они помогли газете как можно скорее рассказать о мужественном поступке, потому что знали цену мужественным поступкам и были наверняка готовы к тяжелым испытаниям в любой трудный миг их собственной жизни. Иначе не ясно, зачем бы им все это было нужно…
Теперь эти двадцать драматических минут позади. Пилот Владимир Мазанников вышел из кабины, сделал несколько шагов по раскаленному асфальту и попросил у кого-то закурить…
Это были те двадцать, или тридцать, или одна минута, в которые человек в полной мере узнает всю свою силу, и она после этого остается с ним уже до конца.
Все происходило на глазах пассажиров: они видели, как самолет теряет высоту, какие усилия прилагает пилот, чтобы выровнять машину, и видели далеко на земле изломанные отроги гор, к которым шел самолет, и тогда мужчины заслонили плексигласовый фонарь «Л-200» от единственной среди них женщины и сказали ей, что все будет в порядке, ничего страшного не произойдет.
Служба Алма-атинского порта приняла сигнал об аварии рейсового самолета на трассе Панфилов — Алма-Ата. Пилот Владимир Мазанников успел передать лишь несколько слов: «Вышел из строя правый мотор». Машина теряла высоту. На пути радиоволн встали горы — связь прервалась.
Над Алма-Атой сияло солнце, и в аэропорту не было заметно никаких изменений. Объявлялись новые рейсы, аэродромные такси-автопоезда везли пассажиров к длинным, поблескивающим льдистыми бликами лайнерам, за металлическими оградами среди сосен десятки людей махали улетающим. Но к диспетчерской вышке по тополиной аллее уже бежали люди, слов и советов которых ждал сейчас пилот Мазанников, находящийся в воздухе за 70 километров от аэродрома.
Когда мозговой центр определил аварийную инструкцию поведения, необходимую для благополучной посадки, обнаружилось, что передать все это Мазанникову невозможно, нужна была «вышка» в небе, любой ретранслятор, способный держаться на определенной высоте, принимать инструкции и передавать их вниз самолету, идущему уже над самой землей.
Командир другого экипажа, борта 74-го, Владимир Тихончеев тоже вел машину в направлении Алма-Аты. До конца рейса оставалось двадцать минут.
Он привычно держал штурвал, вытирал платком мокрый лоб, иногда поглядывал на пассажиров — всех сморила невиданная жара. За бортом плюс 40. Он посмотрел вниз, на зеленые и желтые квадраты предгорий, на дорогу, по которой мчались точки машин, и вдруг увидел, как далеко внизу, почти у самой земли, парит самолет. Было непонятно, куда он летит, но тут же Тихончеев профессиональным чутьем уловил весь смысл происходящего. Он понял, что машина терпит аварию.
Почти в ту же минуту наушники донесли до него слова Владимира Киселенко, руководившего посадкой 91-го борта: «В вашем квадрате совершает вынужденную посадку борт 91-й. Мы не имеем с ним связи — он потерял высоту, отрезан горами. Связь будем держать с вашей помощью».
Прошло несколько секунд, и два пилота установили связь.
