— Девяносто первый, девяносто первый, — вызывал семьдесят четвертый, а мог бы просто говорить: «Володя, старина, что стряслось? Держись как можешь, все будет нормально». Но говорил Тихончеев, как и положено в таких случаях: «Девяносто первый!» А сам словно видел Мазанникова — его светлые глаза, сильные руки, широкие плечи, теплую улыбку — они были большими друзьями.
Тут Тихончеев услышал приказ — находиться на необходимой высоте, несмотря на приближение к аэродрому, высоту не снижать. Он передал пассажирам, что их самолет будет находиться в воздухе дольше обычного. И объяснил почему.
— А нам это не угрожает? — испуганно спросил пассажир на переднем сиденье.
— Где он летит? — закричал мальчик, видимо школьник. — Где внизу?
Все начали смотреть вниз, но ничего не могли рассмотреть на фоне пестрых предгорий и уходящей на север равнины.
А под плоскостями 91-го проплывали маленькие поселки Каратурук, Курам, нити дорог и тропинок.
«Борт семьдесят четвертого! — звучало в наушниках. — Борт семьдесят четвертого, передайте девяносто первому: развернуть самолет на Каратурук».
Тихончеев передал это Мазанникову. Тот что есть силы тянул штурвал и выравнивал заваливающийся самолет. Он уже видел каратурукскую площадку, с которой взлетают самолеты сельскохозяйственной авиации, но он видел и то, что пройти к ней он не сможет. А высота падала.
Он передал Тихончееву для центра: «Посадить машину в Каратуруке невозможно».
И тут же передал еще: «Высоты нет, сажусь на Кульджинский тракт. Он — по курсу».
Через несколько секунд пришло разрешение центра: сажать самолет на тракт — автомобильную дорогу.
Тихончеев передал это Мазанникову, не выдержал, добавил: «Встретимся вечером в городе».
В те же секунды завертелись диски телефонов в Алма-Ате: по службам ГАИ передавались распоряжения приостановить автомобильное движение на участке терпящего аварию самолета.
Самолет Тихончеева теперь находился уже в районе видимости Алма-Аты, кружил на большой высоте над городом, и для Тихончеева ничего в эти минуты не существовало, кроме звуков в наушниках, но эти звуки не несли слов Мазанникова, потому что у 91-го не хватало секунд для слов — он уже шел на посадку.
Он ясно видел: вдоль трассы стоят бетонные столбы высоковольтной линии. Расстояние между ними — километр. Нужно коснуться асфальта прямо напротив пары столбов, и тогда тысячи метров ему хватит для того, чтобы погасить скорость до следующих опор. Если он потеряет хотя бы сто метров, машина, обладающая большой инерционной скоростью, при малейшем отклонении от прямой разобьет плоскости о любой из столбов — справа или слева.
Он прошел одну, вторую, третью пару опор. Высота падала, как ртутный столбик, — 50, 40, 30, 20, 10 метров. Воздушная подушка сжималась до минимума. Она была уже потерянной. Мазанников определил последнюю точку посадки, и в это мгновение, когда самолет уже нельзя было поднять ни на метр выше, он и все пассажиры увидели то, что заставило всех похолодеть: прямо по курсу — лоб в лоб по дороге — шел рейсовый автобус. Теперь уже две машины — самолет и переполненный пассажирами автобус — должны были столкнуться, сойтись в одной точке.
Шофер автобуса не смотрел вверх, над его головой дребезжал противосолнечный зеленый щиток. Шофер смотрел прямо на дорогу. Он удивлялся, почему дорога пуста. Он не успел увидеть встречного самолета. И ничто в нем не дрогнуло в ту секунду, когда над самой крышей автобуса пронеслась крылатая машина, поднятая на несколько сантиметров немыслимыми усилиями человеческих мышц.
Мягкий удар шасси об асфальт, вздрагивание, пробежка, остановка. И тишина.
Снова земля. Зной. Трава. Солнце. Деревья. Вдалеке — горы. Потом начали возвращаться звуки — крики птиц, стук далекого трактора, и Мазанников услышал свой собственный голос: «Борт семьдесят четвертого! Передайте центру, что все в порядке. Мы на земле. Пассажиры чувствуют себя нормально».
74-й дождался этого сообщения, передал его вниз и пошел на посадку.
Мазанников снял наушники, вышел из кабины, прошел по раскаленному асфальту между пассажирами и попросил сигарету…
«Товарищ корреспондент!
Мы прочитали ваш рассказ о пилоте и его поступке. Нам понятно — он герой, не растерялся, спас пассажиров, себя и самолет. Но у нас есть вопрос: такой случай в работе пилота произошел с ним впервые? Или он уже не раз был поставлен в тяжелые обстоятельства? Человек, как нам сказал преподаватель, вырабатывает аварийный комплекс поведения на сложные случаи жизни и потом действует автоматически. Но зато первое испытание всегда требует героизма и мужества.
Хотелось бы еще услышать от вас, почему пишут, что у каждого человека в минуты опасности проходит перед глазами вся его жизнь. Было ли это и у пилота Мазанникова? Спросите у него, он ведь не литературный герой, у которого ничего не проверишь, а живой человек…
Ученики 10-го класса. Харьков».
«…Я хотел бы в опасный миг своей жизни вести себя так, как этот пилот. Я мечтаю о таком испытании для себя лично.
