— Не говорите так, я не выдумал ее! — воскликнул Родион с волнением, заблестевшим в его глазах. — Она существует. И конституция ее проста: люди все равны и все свободны, и все должны работать, и всё принадлежит всем. Единственный вид собственности — на мысль, и то до тех пор, пока она не обнародована. Да и может ли мысль принадлежать одному человеку? Ведь она возникает одновременно у многих, только редко кто способен ее выразить и еще реже — написать. Я согласен пройти тысячи и тысячи миль, преодолеть любые препятствия, я согласен драться с чудовищами и драконами ради этой прекрасной страны будущего. Пусть не я, пусть другие придут в эту страну, а я останусь неведомым солдатом, павшим ради счастья людей…
Он говорил с фанатической убежденностью, глаза его блестели от слез, лицо светилось верой и волей, и Войкову сделалось не по себе перед этим фанатиком.
— Ого! — сказал он. — Да ваша страна воинственна.
— А идеи всегда воинственны, — отвечал Родион. — Непримиримо воинственны. Они рождены разумом. А в природе нет ничего более дерзкого и более воинственного, нежели человеческий разум. Да и какой мир может быть между Галилеем, Коперником и святейшей инквизицией? То, что непостижимо создано богом, постигается разумом. Только оружие разума — доводы и доказательства, а не костер. И если разум не согрет любовью к людям, он темен, жесток, бесчеловечен. — Произнеся столь бурную тираду, Родион смутился и замолчал.
Губернатор Ноль страдал бессонницей. Снотворное на него уже не действовало. Он придумал свою усыпляющую систему: сперва считал до ста, потом до тысячи. Но это не мешало ему думать, вспоминать, копаться в давних обидах и былых неудачах. Он ворочался, кряхтел, пыхтел, мешая спать своей благоверной, окончательно откочевавший от него в соседнюю комнату.
В эти бессонные часы его озаряли поистине гениальные мысли: он приказал снять в городе все железные и чугунные ограды, чтобы перелить их в пушки; теперь весь этот лом и хлам валялся и ржавел на задворках. Надо бы, думал он, музыкальные вечера начинать и кончать гимном. Надо бы, думал он, чтобы благомыслящие люди, как чиновные, так и духовные, читали свои речи, проповеди, даже тосты и спичи по бумажке, дабы не вкралась какая-нибудь ошибка или обмолвка, особенно нежелательная в военное время. А еще лучше, пусть любая печатная строка, даже визитная карточка, носит внизу гриф: «Дозволено цензурой».
Старость печальна не только немощью и болезнью, но и воспоминаниями о том, что не сбылось. А губернатор Ноль вынашивал великие замыслы. Он, например, считал, что иудейское племя лишнее на земном шаре.
Русские Сысои, размышлял он, тьма-таракан (он и в мыслях коверкал русские слова). Никакой добротной основы. Погромы, ритуальные — вздор. От Христа до Маркса все мутят. Тут надо радикально и поголовно — на костер навалом, дешево и сердито. Война временно приостановила развитие его могучих идей. В своей патриотической речи он даже высказал такую мысль, что «все русские люди поднялись на врага, как некогда Иудея на филистимлян». Это его выражение было расценено либеральной печатью как дань новому времени.
Однако спать все же надо, и Фаддей Фаддеевич начинал усложнять свою усыпляющую систему, прибавляя к трем три, к семи семь, к девяти девять и т. д. Это занятие понемногу утомляло, он сбивался со счета, зевал, вновь сбивался, вдруг открывал глаза, а в окно сквозь плотные гардины уже брезжило утро.
После недолгого, беглого сна Фаддей Фаддеевич поднимался совсем разбитый и в таком ослепительном раздражении, что к нему боязно было подступиться. В довершение ему нынче привиделся дурной сон, а он был суеверен: никогда не начинал дела ни седьмого, ни тринадцатого, ни в понедельник — тяжелый день, ни в пятницу — рак пятится; боялся дурного глаза и дурных примет; при встрече с монахом плевал через левое плечо, окурок растаптывал только левой ногой и верил, что сны под среду и пятницу сбываются.
В таком именно настроении его застала весть о злополучной дуэли Бирюлькова, которого он терпел, и бешеного подпоручика, которого терпеть не мог. Но чего не сделаешь для дочери? Ведь шестой год пошел, а может, даже и восьмой, как крошке исполняется все двадцать да двадцать. Но все имеет границы. А этот ничтожный подпоручик позволил себе безобразные намеки насчет взяток. Всему свету известно, что губернатор взяток не берет даже борзыми щенками. Но каждый благомыслящий человек должен понимать, что правитель губернии, такой бескорыстный и деятельный, не может жить на те шесть тысяч, что получает от казны в год. И благодарные граждане, по частному сговору, с аккуратностью часовых стрелок доставляли губернатору недостающие тридцать тысяч.