Зал дворянского собрания был битком набит, повсюду виднелись красные розетки в петлицах и красные бантики, повсюду слышалось: «господа, граждане, товарищи». А Родион думал, почему чествуют его, а не Коростеля, почему Филимона и вовсе не пустили в зал, а поместили где-то на кухне, как в старое время, когда подпоручик гостил в губернаторской гостиной, а его денщик — среди челяди и дворни.
Гремели оркестры, стреляли хлопушки, осыпая нарядных дам серпантином, кто-то читал стихи:
Родиона окружила толпа поклонников, среди которых было немало женщин. Многие женщины были от него без ума. Он выглядел гораздо старше своих лет, лишения и горести избороздили его высокий лоб морщинами, глубокие складки легли по краям губ, седая строчка пронизала непокорную шевелюру и глухой скорбью наполнились темные глаза.
Но он ни на кого не смотрел, тоскуя по утерянной Анне; она чудилась ему повсюду, но он уже не мог спутать ее ни с кем, он не находил больше ни в ком сходства с ней.
Шли дни за днями среди бесконечных манифестаций, митингов и словопрений, не смолкавших под сводами бывшего генерал-губернаторского дворца, а ныне Дома народных организаций, где разместились все партии, которых было немало.
— Граждане! Господа! — взывал бывший военный следователь Филаретов, которого Родион еще издали узнал по зеленоватому цвету испитого лица. — Будем реально смотреть на вещи. Долгие невзгоды и неразумное царское управление пошатнули дух русского солдата. Помимо всяких там патриотических и революционных побуждений, необходимо создать систему личной заинтересованности каждого солдата и каждого офицера. Подумайте только, что такое пятерка жалованья для рядового? Пустое, на зубок не хватит. А двести целковых для офицера, позвольте спросить, когда кругом все вздорожало в десять раз? Обидная насмешка. Надо ввести поощрительную систему: взял пленного — получай десятку, а с пулеметом — четвертной… Это поднимет боевой дух армии.
— Но позвольте! — закричал кто-то с места. — А ежели в одно прекрасное утро миллион русских захватит миллион пленных, это что же будет тогда? — полный разор государству.
— Ну, до миллиона не дойдет, — снисходительно заметил Пососухин. — А и дойдет, благодарение господу богу, тоже не беда. Ежедневные расходы на войну гораздо больше.
Родиону стыдно было от этих рассуждений, как будто русский солдат был наемником, которого легко купить за десятку или четвертной.
Менялись ораторы, но суть их речей была одна и та же: «война до победного конца». Эсер Арамов, театральный говорун, топал ногами и вопил чуть ли не с пеной у рта; меньшевик Ошеров запрокидывал львиную голову и в патетический момент речи резко выбрасывал вперед руку, так что у него срывалась и летела в публику отстегнутая манжета; этот ораторский прием он перенял у Вандервельде, когда был в эмиграции. Профессор Хмелюков — в аккуратной бородке и золотых очках — поучал ровным монотонным голосом:
— Что значит бесталанность администрации? Англичане обитают на островах, вдали от своих колоний, а живут припеваючи за счет индусов и китайцев. А мы нищенствуем, хотя все наши колонии у нас под боком. Надо обновить администрацию, освоить окраины, разбавить туземцев русскими. И тогда великая Россия быстро догонит такие передовые страны, как Англия и Франция и даже Америка. Господа марксисты твердят, что за спиной войны стоят картели и тресты, что пружина войны — это пресловутый закон прибавочной стоимости. Экой, простите, мудреный вздор. Что это, измена или глупость? Стремление к освободительному господству было присуще во все времена всем великим народам. От Чингиз-хана до Бонапарта, от Рима до России. Вы называете это империализмом, а мы — величием и славой родины.
Пососухин одобрительно кивал головой и, привычным движением сближая ладони, как бы беззвучно аплодировал.
На трибуне появился поп-расстрига, по фамилии не то Затворницкий, не то Задворницкий, копия отца Софрония из губернаторской гостиной, и говорил он в сходном духе и сходным языком: