— Умом тронутый! — приговаривал он. — Христопродавец! Иродово семя! Иуда! Каиново отродье! Анафема!
И когда узник, жмурясь на свет, от которого начинал отвыкать, снова и снова представал пред «всевидящие очи их высокородия», Владо-Владовский диву давался: откуда такая подготовленность у юнца; судя по его грубоватому, скуластому, землистому лицу, никогда не скажешь, что это существо такое волевое и мыслящее. Его высокородие начинал подумывать — а не скрывается ли под этой невзрачной личиной что-то безумное и незаурядно преступное.
Вот когда «смотритель централа» отвел на нем душу, заставляя его плавать на сухом месте, перекатывать без конца граненый карандаш на столе или по команде садиться и вставать, садиться и вставать. А потом самолично бил его, так что узника приходилось отливать водой.
Подвиги, которые будущий полководец мог бы и не совершать
В сумерки, когда перегоняли партию колодников с работ, в колонне арестованных вспыхнула драка. Одни дрались, другие разнимали. Драка была инсценирована для того, чтобы отвлечь внимание конвоя и дать возможность бежать какому-то арестанту.
— Тикай, пока не ободрали, — шепнул Родиону цыганистый Культяпый с серебряной серьгой в ухе.
Родион, недолго думая, нырнул за угол и, прежде чем его хватились, оказался в конце переулка.
Густым облетающим кустарником махнул он напрямик к лесу, огненно-красная листва которого волновалась под ветром, как настоящее пламя, разбрасывая, казалось, во все стороны брызги огня.
В лесу было тихо, пахло грибом и древесной трухой, и высохшая коричневая шишка вздыхала и рассыпалась в прах под ногами.
Родион шел безостановочно. Его потрясенный ум еще не освоил радости нежданного побега. Родиону чудилось, что его вот-вот настигнет погоня, и он все ускорял и ускорял шаг. Только сейчас он почувствовал, как устал, измучен после всех перенесенных страданий. У него кружилась голова от голода.
Последние солнечные блики быстро угасали в лесном сумраке. По вершинам медных сосен пробегала красноватая тропинка.
По давней, усвоенной с детских лет привычке воспринимать природу как нечто живое и разговаривать с неодушевленными предметами, Родион вдруг сказал:
— Кто я? Преступник, который не совершил никакого преступления. Умалишенный в здравом уме. За что мне такие напасти? Я всегда верил, что земля населена львами, а не трусливыми шакалами. Еще в детстве меня учила мать: если ты идешь с кем-нибудь лесом, говорила она мне, опереди спутнику, чтобы оградить его от опасности и самому встретить ее лицом к лицу. А среди людей надо остерегаться удара в спину. Люди говорят одно, а делают другое. Говорят о терпимости, а выжигают инакомыслие каленым железом. Говорят о законе, а насаждают беззаконие и произвол. Говорят о любви, а утверждают ненависть. Болтают о милосердии, а готовы содрать с ближнего шкуру. И всякого, кто поднял голос за справедливость, торопятся объявить безумцем или преступником. Если бы люди, — сказал он с глубокой печалью, — не навязывали свою веру силой, на земле было бы пролито гораздо меньше крови.
Хмурые ели стояли, как бы запахнувшись в плащи; шелестели поредевшей листвой кроткие березки; дуб звенел на ветру сухим порыжевшим листом; качался рябой, изъеденный червем малинник, прячась за высокой оградой крапивы; и только косматые, высохшие пихты с необычайно широкими стволами, похожие на древних старцев, не издавали в тишине ни шороха, ни вздоха.
Невдалеке ручей, звонко прыгая по серым валунам, блеснул в последнем луче солнца, и сразу настала ночь.
Внезапно поднялся ветер, нагоняя осенние тучи; лес закачался, зашумел, как водопад; надрывно стонали сосны; ели размахивали мохнатыми лапами; растрепанные березки пригибались к земле, и листья их, сорванные ветром, кружили, как стаи испуганных птиц.
Где-то с треском повалилось дерево, потом другое, третье, слышно было, как ветви их, со свистом бичей прорезая воздух, ударяются с гуканьем оземь.
Родион давно потерял тропинку, он пробирался чащей, пока не выбился из сил. Долго сидел он под деревом, слушая дикий и буйный рокот леса. А когда занялось утро, Родион увидел, что деревья стоят в серой мгле совсем голые и земля покрылась чешуей опавших листьев. А в сторонке сгрудились ели, напоминая католических монахов, которые служат заупокойную мессу.
Родион поднялся и пошел среди свежего бурелома. Шел он долго, босые исцарапанные ноги его очумели от усталости. Он подобрал сук, чтобы опираться на него.
Голод все настойчивей давал себя знать. После недавней тюремной голодовки Родиону было невмоготу переносить чувство голода.