Вскоре дорогу беглецу преградил свежий завал. Сцепившись корнями и ветвями, в беспорядке лежали поваленные бурей деревья, будто на поле недавнего побоища. Земля вокруг была искорежена и разбита, точно по ней стреляли тяжелыми гаубицами. Вдруг дерево, отдираясь от земли и словно вспарывая ее, начало клониться набок и с протяжным стоном и шуршаньем легло к ногам Родиона. Он едва успел отпрянуть.
Сутки плутал Родион по лесу и вконец изнемог от голода и усталости. Ночью его терзал холод, и он не мог заснуть.
Он шел словно в заколдованном сне, не чувствуя своего тела и не сознавая более себя. Он не замечал, что кружит вокруг одних и тех же мест. Ноги его распухли, из глубоких ссадин на лице и на руках сочилась кровь, одежда висела на нем лохмотьями.
В короткие минуты, когда рассудок его прояснялся, он начинал понимать, что заблудился.
Под вечер, когда потянуло сыростью топи, он упал. Он понял, что наступил его последний час. Он вызвал в своей памяти близких людей, чтобы проститься с ними и сказать им, как он их любит и как виноват перед ними. Ни страха, ни боязни перед смертью он не испытывал, а только горчайшее сознание, что жизнь ему не удалась и прошла впустую.
Над ним склонилась Анна, стерла со лба его пот и кровь, и так нежно и сладостно было ее прикосновение, что ему сделалось легче. Он встал и поплелся дальше.
Внезапно блеснул костер вдали, блеснул и погас, вновь блеснул, дразня и пугая едва живого беглеца. Костер возникал то слева, то справа, исчезал и вновь загорался, вдруг вспыхнул ярко и близко, совсем рядом. Родион увидел, что это поздний отсвет заката на белой коре березы. Несколько секунд еще дрожал отблеск последнего луча и потух, и сразу со всех сторон беглеца обступила плотная лесная ночь.
Родион был совсем обессилен.
Над ним рокотал сердито лес. Родиону вдруг послышалось:
— Смирись, человек! У тебя глупое, слепое сердце. Насытится ли голодный, которому снятся яства? Станет ли свободным узник, которому снится воля? Куда ты стремишься?
Но Родион не хотел больше оставаться в лесу, его влекло к людям. А лес, казалось Родиону, преграждал ему дорогу то завалом, то топью, то оврагом с крутыми откосами, и деревья хватали его за руки, царапали ему лицо и хлестали ветвями.
Со всех сторон его обступали косматые исполины, попеременно принимая то облик Васильчикова, то Владо-Владовского.
Ему слышались их голоса:
— Глупец! Искать правду в куче лжи — вздорное занятие! Правд слишком много, чтобы выбрать из них одну настоящую… все люди правы, каждый для себя… Люди! Ты сам говорил: они обрывают мечтам крылья, как это делают дети с мухами, и оправдывают свою жестокость тем, что мечты, как и мухи, бесполезны и вредны.
— Прочь! Прочь! — неистовствовал Родион, мечась в беспамятстве. — Кто вы? Никто не вправе судить человека, кроме как сами люди.
— Почему? Ты к нам пришел, не мы к тебе. Кто звал тебя? У тебя даже паспорта нет. Ха-ха! Ты никогда не выйдешь отсюда, никогда! Это так же верно, как то, что не может в октябре закуковать кукушка…
Лес вдруг смолк; в тишине слышно было бессвязное бормотанье больного. Вдруг сверкнуло вблизи на поляне пламя костра.
Родион остановился, глядя как завороженный на костер, пошатнулся и потерял сознание.
Родион Аникеев попадает к лесным братьям
Очнулся Родион у костра. Рядом с ним косматый мужик в солдатской шинели лакомился печеной картошкой.
Белая, крупитчатая, дымящаяся картошка приковала взор Родиона, он чувствовал ее душистый, горячий аромат.
— Очухался? — приветливо спросил мужик. — Ты первым делом поешь. А потом вникать будем — кто да что. Угощайся давай, тут на двоих хватит.
И пока Родион ел, обжигаясь и чувствуя, как с каждой проглоченной картошкой к нему возвращается частица утраченных сил, мужик исподтишка рассматривал гостя.
— Заблудился аль проштрафился?
— Беспаспортный. Бродяга, — коротко ответил Родион, дрожащей рукой ссыпая себе в рот хлебные крошки.
— Чай, года твои не вышли? Аль молодо глядишь? — сказал мужик.
— Да, — устало ответил Родион, постигший мудрость осторожности и немногословия.
— Одичал ты, — рассудительно сказал мужик, помолчав. — Одежа твоя худая, а время студеное. И приметный ты больно в ней…
Вдали с шумом повалилось дерево.
— Они теперь долго падать будут, — снова сказал мужик, когда стихло. — Ну и буря! Сколько дров наломала. Ты где был в самый вихрь-то? Аль плутал?
Родион ничего не ответил.
В ночи полыхал костер, и свет от него, как бы дойдя до черты, остановился перед отвесной стеной мрака. Когда костер с треском вспыхивал, ночь отступала от него, а когда он начинал затухать, она придвигалась к нему совсем близко. И вспыхнувшая еловая шишка каталась по земле совсем как живая, пытаясь сбить с себя пламя.
Поляну со всех сторон обступал черный лес, глубокий и глухой. Откуда-то из тьмы лесной Родион вышел, а вот откуда — он уже не знал.
Родион вспомнил вопрос мужика и ответил на него с запозданием:
— Да.
Мужик не понял, к чему это парень сказал «да», — слишком далеко отстоял ответ от вопроса.