«Это почему, говорю, на турецкий? На турецкий — не желаю. Мне дед сказывал: с турком воевать не дай бог. Азиат. К нему в плен попадешь, он тебе сперва шахсай-вахсай сделает, шкурку с живого сдерет и на кол посадит — насквозь тебя и проденет. Вон какой он вояка!.. Шайтан его возьми!»
«Будет тебе турусы разводить на колесах. Куда прикажут, туда и пойдешь, хоть к самому черту на рога». Сердитый жандарм попался.
Ладно, думаю, что с ним говорить, что он понимает, жандарм, в душевном преображении.
«Что ж, говорю, господин жандарм, во мне не сумлевайтесь, я — рядовой, нижний чин, на то и присягал. Только желательно нам попрощаться с благодетелем нашим Акиндин Фомичом».
«Можно и не попрощамшись, — отвечает. — Дальние проводы — лишние слезы».
Я было его и так и этак, с собой зову… вижу, не улестить мне его, уперся как бык. Однако кто у нас в России супротив денег устоит. Нет таких праведников. Посулил ему пеночку с молока, он и сдался.
Мы и пошли. Услыхал Акиндин Фомич, что ухожу обратно воевать, да еще на турецкий фронт, обрадовался, засуетился, четверть самогонки выставил. «Пей-гуляй, однова живем. Не поминай, солдат, лихом».
Вижу, хотит он подпоить меня, а там и землю выманить под пьяную руку. До вечера гостевали мы, нагрузились порядком. А жандарм — сучье вымя — все торопит: идем да идем — в одно слово заладил.
Даже Акиндин Фомич рассерчал: «Ты что, — кричит, — торопишь его? Тебе, что ль, воевать аль ему? Дай людям проститься. Сполна».
Не соглашается ни в какую. «И так, говорит, нагрузился уже сверх всякой меры».
Однако уломали мы его. «Ладно, говорит, будь по-твоему, попомни мою доброту, солдат, давай по последней, на дорогу посошок».
Да разве знает русский человек свою последнюю?.. А самогонка лютая. И почал синий мундир бражничать: то целоваться лезет, то драться. Пришлось шашку отобрать. Не унимается. «Сволочи! — кричит. — Не уважаете нашего брата. А кто Россию оберегает от внутреннего врага? Его видимо-невидимо, тьма-тьмущая… жиды, студенты, гимназисты, инородцы, полячишки, шпионы, революцанеры, террористы, социлисты, анархисты, дезертиры, порушители присяги и прочая, и прочая, и прочая нечисть. Гидра многоголовая, дракон многоязыкий… А которые посягают словом и делом на высочайшую особу… А против войны которые?.. А инакомыслящие?.. Сколько их, господи, хоть караул кричи, без малого вся Россия. Моток ниток, вьется вервие, где начало, где конец — сам черт не разберет. Да тут всю Россию перетаскать по тюрьмам надо. Лови! Держи! Вяжи! Тащи!»
Вот ведь какой попался. Я его на пятый день едва водой отлил. «Очухайся, говорю, господин жандарм, этак ты чего доброго всю войну пропьянствуешь».
Зенки продрал, смотрит на меня ровно полоумный, никак не отрезвится. «Что ты, говорит, врешь?» — «Никак нет, — отвечаю, — не вру».
Тут из него натурально хмель весь вышел, он и сгрибился. «И чего ты, говорит, со мной сделал, окаянный? Погубитель ты мой! Теперь мне прямая дорога в тюрьму. А у меня жена и трое деточек. Обездолил ты меня». И слезами заливается, смотреть тошно.
«Эх, говорю, блюститель! Пропитоха ты несчастный, все пропил, осталась одна душа, как у латыша. А еще про деточек лопочешь. В тюрьму не хотишь садиться, воевать ступай. А воевать не хотишь, в лес ныряй, в зеленые дубравы. Там нынче людно».
Обиделся кавалер, взъярился и давай костить меня да материть. «Ты что, — кричит, — крамолу разводишь? Да я тебя… Ты, может, нарочно меня опоил. Запойным я отродясь не был, к пороку сему не привержен. Говори сей момент: какого сонного зелья ты мне подбавил?..»
«Не ори, говорю, скот скотович! Легче тебе будет оттого, что я тебя зельем опоил? Вон Акиндин Фомич еще в себя не пришел, смотри, как его корежит. А ведь его самогонка. Ты чего разорался? Балда! Ты кто теперь будешь? Бывший жандарм, дезертир, изменник родины и присяги, христопродавец. Со мной что сделают? На турецкий фронт — и всего делов-то. А тебя, сукина сына, к стенке, а то за хрип и на перекладину по закону военного времени. И жалеть тебя никто не станет, малиновый околыш! Собаке, скажут, собачья смерть».
Смотрю, скукожился господин жандарм, в ноги повалился. «Не оставь, — плачет, — своей милостью, куда ты, туда и я за тобой, хоть на край света». Видал, краля сыскалась, за мной хоть на край света. Тьфу!
Опьянение совсем прошло у Родиона, и он вдруг возмутился против «зеленых». Он годами рвался на фронт, а его гоняли по тюрьмам и сумасшедшим домам, мысль об этом усиливала его негодование.
— Нашли чем похваляться, — сказал он. — Укрылись в лесу. Спасаете свою шкуру. А там… разве там не люди такие же, как вы… О них вы подумали или только о себе… Они — терпи, а вы — в кусты… — На дезертирах вымещал он всю желчную горечь от пережитого.
Дезертиры сердито зашумели. А атаман пригрозил:
— Попридержи язык поганый. Не то висеть тебе на осине, как пить дать. Даром осина рядом.
Но разве испугаешь нашего героя, особенно когда он в раж вошел, сводя счеты с людской подлостью.
Внезапно из ночной тьмы выступил в полосу света от костра силач и богатырь Филимон Барулин.