– Почему вода стала такой голубой? Спроси у анта, а то подстрелят готы нашего слона, а я так правды и не узнаю.
Лют что-то прокричал в спину бредущему по мелководью Маломужу. Тот обернулся и неожиданно ответил односложно.
– Он не знает, – так же коротко сообщил Лют-Василиус.
Отчалили. Медленно пошли вверх по течению, ожидая, пока скроются из глаз Маломуж и Шемяка. Местность сильно изменилась. Вместо высоких горных вершин, напоминавших невиданные по высоте крепостные стены, глазам путников предстали достаточно гармоничные пологие кручи, плавно переходившие в балки, сплошь заросшие лиственными деревьями. Из глубоких балок вытекали ручьи с прозрачной и сладкой водой. Вдали открывалась степь с высокими курганами, под которыми спали воины безвестных племен. В небе над курганами парили орлы, казалось, в них вселились души храбрецов.
Когда приближались к берегу, слышали тихий шорох золотистого прошлогоднего камыша и мелодичную песню жаворонков, беззаботно воспевавших любовь и мир.
Появились первые землянки, возле которых зеленели аккуратные лужайки молодого жита; виднелись фигурки селян, преимущественно женщин в длинных льняных сорочках. Завидев лодию, они низко кланялись.
– Еще бы, – заметил Лют-Василиус. – Наше золото – спасение их мужей.
Трибун, стоявший в парадном облачении на носу лодии, на реплику бойца не отреагировал. Каждому – свое. Одни рожают детей для пиратства, другие – для работы в поле.
Германика что-то волновало, он не мог определить, что именно. Наверное, все-таки природа этого края. До этого: в Африке, Азии, недавно в Ольвии, окружавшую действительность он воспринимал с точки зрения военного: где устроить засаду, каким путем уйти от погони, как лучше закрепиться на высоте, обеспечив возможности для отступления или контратаки.
Местная земля умиротворяла, заставляла мыслить иными понятиями. Над раскидистой шелковицей гудели громадные шмели; на стеблях сочной травы качались и беззаботно трещали серые, зеленые, рыжие кузнечики. По узким лисьим тропам с пронзительным кряканьем сбегали к реке напиться воды серые птички.
Куда делись мстительные готы? Где плывут жадные до крови анты? Какие новые козни задумали чиновники Империи?!
Обо всем этом не думалось на этих землях, словно на островах забвения, куда нелегкая занесла легендарного Одиссея со своими спутниками.
Впрочем, трибуна Галльского легиона, позволившего себе на мгновение расслабиться, вернул к реальности скептический возглас Люта-Василиуса, осторожно направлявшего судно к большому деревянному причалу. «Гляди, трибун, кажется, они уплату уже с берега требуют. Может, не сходить вовсе?!»
Константин Германик с трудом разглядел, что возле причала в окружении двух десятков хорошо вооруженных солдат стоит невысокий полный мужчина. Подплыли ближе. На вид показалось, что незнакомцу лет около пятидесяти. Его густые черные волосы, щедро тронутые серебром седины, стянуты на голове массивным золотым обручем. Тройной обруч на шее, хватало золота и на сильных руках. Окладистая борода. Нос, напоминающий огурец, индийский овощ. Глаза хитро прищурены, взгляд купеческий, оценивающий. Такой был у покойника Аммония. Наверное, от постоянного прищура много морщинок в уголках глаз, на лбу. Но в целом кожа лица нежно-розовая, как у младенца, которого заботливая мать оберегает от солнечных лучей.
«Видать, старик нежно любит не только свои денежки, но и себя самого, из-за стен выходит редко», – со свойственной ему проницательностью мысленно отметил Константин Германик.
Впрочем, если не считать чисто кельтской манеры: где только можно цеплять на себя золотые побрякушки, словно священное дерево обряжая, встречавший путников мужчина выглядел как богатый столичный вельможа. Это подтверждал и его наряд. Шелковый хитон, штаны из тонкой шерсти, высокие сапоги с загнутыми по последней моде носками. Единственное, что выпадало из общего ряда: шапка, которую незнакомец держал в руке, торжественно и с достоинством, точь-в-точь как трибун свой шлем. Впрочем, шапка, судя по всему, стоила не меньше шлема, коль была оторочена шкуркой горностая изумительной невиданной белизны.
– Этот провинциальных комедиант играет роль царя царей Ксеркса, – за спиной Германика взволнованно пробормотал Эллий Аттик. – Желает поразить тебя внешним блеском. Командир, позволь мне на время стать твоим управляющим: скаредным и жадным, как купцы в комедиях Плавта. Ты ведь торговаться не умеешь, верно?
Трибун облегченно вздохнул. Торговаться он не умел, зато сатирические пьесы римского комедианта Плавта смотреть любил и с удовольствием смеялся над потешными образами всяких плутов: ростовщиков, менял, сводников и вольноотпущенников. Тем более что римлянин Плавт был настоящим патриотом, осмеивал греков, и негативные персонажи его пьес также были греками.
– Действуй, грек! – разрешил Константин Германик и тут же похвалил себя за исключительное чувство юмора.
