Оказалось, нет. Хозяин городища был любителем поесть, повадками напомнив трибуну Евсея, квестора Священного двора. Тот в жареном, вареном, тушеном виде перепробовал все, что прыгает, ползает и летает: от паштетов из соловьиных язычков до спинок беременных зайчих.
У антов оказалось скромнее, но плотнее. Князь Доброгаст, по его же словам, «кушал поздно, чтобы нагулять аппетит». На обед подали много свинины, меньше – тушеной дикой птицы. «Не набралась жирку, вкуса нет», – добродушно посетовал Доброгаст. Принесли жареную рыбу, но трибун, пресытившись в походе «рыбной похлебкой», на речную живность смотреть уже не мог. Налегал на свинину и капусту, которую Доброгаст по-особому антскому рецепту заготовлял на зиму. Вся посуда была местной, из ярко-коричневой глины с затейливым черным узором.
Пили разбавленное по греческому обычаю красное вино из дорогих серебряных италийских чаш и, конечно же, местную медовуху – из рогов туров.
Князь, из вежливости пообщавшись с римским офицером, переключил внимание на Эллия Аттика, расспрашивая его о ценах в Константинополе и готской Ольвии. Как ни странно, но грек отвечал толково, сказался опыт общения с покойным купцом Аммонием. Доброгаст слушал внимательно, часто переспрашивал, потом призвал солдата-писца и велел тому сделать некоторые пометки, пожертвовав для этого целый лист папируса. Безусловно, вещью очень дорогой в этих краях.
Наконец подали засахаренные сушеные фрукты, и Константин Германик решительно предложил «приступить к делу, сосчитать стоимость нашего прохода через территорию любезного Доброгаста».
Князь широко развел руками – «что ж, если гости так настаивают» – и тут же согласился.
Константин Германик поднялся из-за пиршественного стола (кушали по антскому обычаю сидя), извинился перед хозяином.
– Прости, князь, но я не силен в арифметике. Полностью доверяю своему управляющему, Аттику. Если позволишь, я выйду на двор, прогуляю пса да и сам пройдусь, переел малость.
Доброгаст не возражал. Последние слова, которые услышал трибун, были уже на греческом. «Вот ведь, – подумал он напоследок. – Князь хоть и торгаш, судя по всему, но в такой глуши кроме латыни еще и греческому научен! Впрочем, тут нечему удивляться, золотые динарии – лучшая похвала прилежному ученику!»
На дворе, недалеко от конюшни, Лют-Василиус общался с пожилым, лет сорока антом в добротной железной кольчуге со спатой на боку. Явно старшим в охране князя.
На импровизированной подстилке из свежего тростника возлежал Цербер, сонно глядя на расседланных кобыл. Пса явно перекормили.
– Хотел выйти с ним за частокол порезвиться, так Идар просит не делать этого. Говорит, влетит ему от князя. – Лют-Василиус опять угадал мысли своего командира. – Ант тоже человек нормальный, понимает, что собачке скучно. Но говорит, что выпускать нас не велено.
– Что?! «Не велено?!» – не веря своим ушам, переспросил трибун.
Поняв, в чем проблема, быстро заговорил ант. Лют, склонив голову прислушался. Перевел:
– Командир, по словам анта, зовут его, кстати, Идарий, Идар по-простому, князь Доброгаст печется о нашей же безопасности. Вечером в окрестностях городища бывает небезопасно, несколькими днями ранее в степи была замечена конная разведка. Кто это был, антам неизвестно. Но уж точно не свои, иначе бы заглянули в селение. Идар говорит, что, когда открывается торговый путь через Гипанис, появляется много охочих до купеческого скарба. Вот князь и просил не удаляться далеко.
– Ну, если «просил». – Трибун понял, что Лют-Василиус несколько смягчил перевод слов Доброгаста. Но не согласиться с доводами князя-хозяина было тоже неразумно. Тем более что этот… Идар внушал доверие.
У сорокалетнего бойца были короткие волосы, остриженные точно под размер фракийского железного шлема, внешне хоть и напоминавшего горшок, но надежного и практичного. Лицо – худощавое, видно, что дневной рацион солдата явно не княжеский. Глаза темные, щеки и подбородок бриты на римский манер. Слушая незнакомую речь, вежливо кивает головой. Одновременно успевает отдавать команды новобранцам, которые наконец наловчились попадать в щит затупленным копьем.
«Хороший солдат Идарий, везде поспевает», – подумал трибун и обратился к Люту:
– Спроси его: где воевал, что видел?
Ант посмотрел по сторонам, затем направился к конюшне и нашел там небольшую деревянную лавку. Принес, жестом предложил офицеру сесть.
– Учись, пират! – бросил Германик Люту, воспользовался любезным приглашением Идара. – Командиров любить полагается!
Речной волк только ухмыльнулся в ответ:
– Я с каждым днем, которое приближает меня к Нобелю, становлюсь для тебя уже больше попутчиком.
Трибун хотел решительно пресечь дерзость, но не успел. Идар взвешенно подбирая слова, начал свое повествование, а Лют принялся тут же переводить. Впрочем, всем видом давая понять, что уже почти раскаялся.
Не так важно! История Идария стоила того, чтобы ее выслушать, не отвлекаясь.
