«Дорогой доктор О’Брайен!
Мне хочется только одного – плакать, кричать, выть. Проблема в том, что у меня не получается. Я даже не могу разбить окно, потому что единственная нахожусь под постоянным наблюдением и за мной пристально следят. Я чувствую себя бомбой, потерявшей фитиль, – хочу взорваться и не могу. Я забинтована тысячей простыней, и у меня нет возможности освободиться. Честно говоря, я не знаю, что делать.
Доктор О’Брайен, я не могу так больше жить. Я должна выбраться. Мне хочется разбить и сломать все, до чего я могу дотянуться. Не верю, что буду чувствовать себя так же, когда выйду отсюда.
Я веду себя, как будто ненавижу вас, но это не так. Я лишь хочу вернуться домой и встретиться с доктором Ноксом. Пожалуйста, отпустите меня.
За несколько месяцев до моей выписки нас с Себерн перевели в корпус «Бригам». Там были более свободные порядки, чем в отделениях «Томпсон». Врачи решили, что у нас положительная динамика. Я была в восторге, потому что теперь могла выходить на улицу и смотреть на небо. Я помню, как стояла на стуле, дирижируя под музыку моего любимого Чайковского.
В «Томпсон II» я иногда прижигала себя сигаретными окурками, с нездоровым восхищением наблюдая, как моя кожа краснеет, трескается, лопается и появляется волдырь. Боль меня не останавливала. После ожогов у меня обычно забирали сигареты на несколько недель.
В «Бригам» я уже себя не жгла. Но однажды желание вернулось, и я методично сделала вокруг запястья линию ожогов, похожую на браслет. Это было осознанное действие, но я все равно словно наблюдала, как это делает кто-то другой, не я.
Я знала, что у меня будут большие проблемы, если медсестры увидят ожоги. Меня отправят обратно в «Томпсон II». Чтобы скрыть волдыри, я сделала себе металлический браслет. И все бы хорошо, но раны не заживали и превратились в кровоточащие гнойники. Мне нужно было раздобыть антисептик – срочно и незаметно.
Себерн, добрая душа, пробралась в город, купила в аптеке крем и принесла мне. Я помню, как она вылезла из окна и тем же путем вернулась обратно, следя, чтобы никто этого не увидел. Потом Себерн призналась, что в этом не было необходимости, потому что ей разрешали выходить из отделения. Но в город-то ей нельзя было выбираться! Ее могли перевести в «Томпсон II», если бы обнаружили, что она сделала. В любом случае Себерн пошла на огромный риск, чтобы выручить меня. Она беспокоилась и позаботилась обо мне. Антисептик помог, ожоги зажили, и меня не разоблачили.
У меня до сих пор остались эти браслетные рубцы на запястье. Нет способа (кроме разве что операции) избавиться от них, как и от других многочисленных шрамов на моем теле. Иногда я скрываю их под одеждой, но это невозможно на пляже, в примерочных или у врача. Меня много раз спрашивали, что случилось (даже незнакомцы в лифтах!). Я всегда отвечаю: «О, это было давно!»
Примерно за месяц до выписки мы с Себерн сделали то, что в моей истории болезни описывается как «приступ неадекватной безответственности». Жарким апрельским днем я, Себерн и еще две девочки решили устроить пикник на берегу реки, которая текла в полутора километрах от клиники. Я не имела права покидать территорию больницы, но мне уже разрешали выходить из здания. Для пикника мы выбрали привлекательный пляж на противоположном берегу реки. Купив сэндвичи и пиво, мы направились к пляжу, но дорогу нам преградил довольно большой болотистый участок. Мы не отступили и, зажав носы от вони, пробрались по грязи.
Мы отлично провели время, а когда собрались возвращаться, Себерн заявила: «Я не пойду через ту мерзкую грязь. Лучше переплыву реку». «Классная идея», – подумала я. Мы обе прекрасно плавали и были уверены, что нашли потрясающее решение проблемы. Черт, я провела взаперти столько времени, что предложение Себерн показалось мне логичным и правильным. Две другие девочки были более здравомыслящими и отказались плыть. Они взяли наши вещи и пошли через грязное болото.