Река Коннектикут была очень широкой, но это нас не испугало. Мы не учли сильное течение. Себерн пошла в воду первой и, когда доплыла до опоры моста, обернулась, чтобы проверить меня. А меня уже уносило течение. Я слышала, как Себерн кричала: «Не сопротивляйся, Марша, плыви по течению!» Лишь это помогло мне удержаться на плаву. Я тщетно пыталась контролировать ситуацию. «Плыви! Плыви! Плыви!» – твердила я себе. Какое-то время это мне удавалось, хотя и с трудом. Но потом сил не осталось и меня стало затягивать на дно. Я была в ужасе и кричала Себерн: «Я тону, тону!»
Снова и снова я с головой погружалась под воду, и каждый раз мне удавалось вынырнуть. Течение несло меня к отвесному склону, по которому я не смогла бы вскарабкаться, и мне пришлось сопротивляться. Я боролась до последнего – неистово и судорожно. Когда наконец на трясущихся ногах я вышла из воды и бессильно рухнула на землю, ко мне подошли двое парней, все это время наблюдавших за мной издали. «Почему вы не помогли мне?» – с обидой спросила я. Один из них рассмеялся: «Ну, ты какая-то непотопляемая – каждый раз, когда уходишь под воду, тут же появляешься снова».
«Ну спасибо», – подумала я.
Себерн вспоминает, что кто-то вызвал полицию. Наш необдуманный поступок стал большим событием. Когда мы с Себерн, грязные и измученные, вернулись в клинику, полиция уже успела сообщить руководству о случившемся. Мы знали, что у нас серьезные проблемы. Врачи и медсестры собрались вокруг нас, и со всех сторон мы слышали: «Вы вообще ничего не соображаете?», «Как вам пришла в голову такая глупость?», «Вы наверняка подхватили бактериальную инфекцию», «Как можно быть такими безответственными?»
Река была сильно загрязнена, поэтому нам сделали несколько прививок – от столбняка, тифа и других болезней. Мне сообщили, что моя плановая выписка откладывается на неопределенный срок. Себерн и раньше советовали держаться от меня подальше (считалось, что я плохо влияю на нее), а теперь и вовсе запретили со мной общаться.
Потом нас обеих выписали, и я потеряла связь с Себерн. Она нашла меня много лет спустя, когда я уже преподавала в Университете имени Вашингтона в Сиэтле. Себерн тогда училась на социального работника, и моя статья была в ее списке обязательной литературы. Она написала мне письмо, спросив, та ли я Марша Линехан, с которой она знакома. Мы встретились в Сиэтле. Я хорошо помню, как она достала из кармана один из препаратов, который мы принимали в клинике сто лет назад, и мы, смеясь, выпили по таблетке за встречу. С тех пор мы возобновили дружбу и теперь каждое лето встречаемся в Бостоне, где живет Себерн. Мы обе стали психотерапевтами и написали книги о методах лечения, проверенных на собственном опыте[7].
«Дорогой доктор О’Брайен!
Сейчас я чувствую себя относительно неплохо, меня только расстроили ваши слова, что я могу здесь задержаться. Я обсудила с родителями эту проблему. Я совсем запуталась. Мое внутреннее состояние (нижний слой) – депрессия, удрученность, подавленность, безнадежность и тоска, но внешне (верхний слой) я даже иногда улыбаюсь. А потом понимаю, что хочу что-нибудь сломать, разбить, во что-то врезаться, удариться или укусить себя. Я чувствую вину за это желание (снова), потому что не могу избавиться от него. Намеренно ли я хочу причинить себе вред? Вы можете ответить на этот вопрос? В такие моменты мне очень, очень, очень плохо, но я ничего не могу поделать.
Я была сложным пациентом – это доказывается тем фактом, что меня поместили в изолятор на немыслимые двенадцать недель. И все же спустя два месяца меня выписали. Волшебное исцеление? Не совсем. Просто я осталась без психотерапевта.
Мой психиатр, доктор О’Брайен, уволился, а другому врачу было бы невероятно трудно принять меня на данном этапе. Бедный доктор О’Брайен был молодым интерном – ему было чуть больше двадцати лет, когда мы познакомились. В своих записях он сразу отметил, что я – «один из самых беспокойных пациентов в больнице». А еще я была его первой пациенткой. Я быстро привязалась к нему, а он – ко мне.