В моей истории болезни зафиксировано, что перед трехмесячным заключением в изолятор мне поставили ультиматум: исправляй свое поведение или отправишься в государственную больницу. Опробовав всевозможные варианты лечения и не получив результата, врачи явно собирались от меня отказаться. Многие наверняка считали, что мой случай безнадежен.
Я знала, что если попаду в государственную клинику, то не выйду из нее никогда. Это означало конец. А Себерн из разговора со своим психологом узнала, что главный врач не верит в меня и советует моим родителям поместить меня в государственную больницу Оклахомы, чтобы не тратить деньги впустую. Лечение действительно было дорогостоящим, и папа всерьез рассматривал вариант моего перевода в бесплатную клинику. После смерти папы я узнала, что его лучший друг, для нас дядя Джерри, оплатил бо́льшую часть моего пребывания в Институте жизни. Как бы то ни было, факт остается фактом – меня выпустили из изолятора, и мое поведение действительно улучшилось, хотя и не по той причине, которая казалась правдоподобной персоналу.
«Переломный момент в лечении наступил во время трехмесячного пребывания в изоляторе», – написал доктор О’Брайен в моей истории болезни. Подразумевалось, что уединение – долгое уединение – наконец-то произвело желаемый эффект. Но я считаю, что было кое-что другое. Доктор О’Брайен сделал то, что не входило в протокол лечения, но реально помогло, – он вызвал у меня отвращение к суицидальному поведению, активно выражая свое неодобрение. Я много размышляла об этом процессе, когда начала работать с людьми, склонными к самоубийству. Такой подход требует большого мужества, но оказывается очень эффективным при правильном выполнении.
Вот что произошло. Доктор О’Брайен пришел ко мне и сказал: «Нам нужно поговорить». Его голос звучал не так, как обычно, – гораздо жестче. «Что ж, Марша, я наконец смирился, что ты можешь покончить с собой, – продолжил он. – Если это произойдет, я один раз помолюсь и закажу тебе одну панихиду».
Я была потрясена: «Вы хотите сказать, что даже не придете на мои похороны?!» «Не приду, – ответил доктор О’Брайен и, выходя из комнаты, добавил: – Сейчас я собираюсь уехать на две недели и надеюсь, что ты будешь жива, когда я вернусь. Хорошо?»
Он ушел, и я тут же впала в истерику. «Я убью себя, – кричала я медсестрам, – вы должны
Этот эмоциональный эпизод сильно повлиял на меня. Я находилась в среде, где никто не мог оказать мне действенную помощь, поэтому мне оставалось вынуждать медперсонал искать новые способы лечения. Мой шантаж суицидом или попытки самоубийства заставляли людей прикладывать больше усилий, чтобы помочь мне.
Это не было осознанной стратегией (как и у большинства людей, которые постоянно грозят покончить с собой). Я подозреваю, что мое суицидальное поведение только усиливалось благодаря активным попыткам помочь мне. Это настолько важное понимание отношений пациента и врача, что стоит повторить еще раз: у персонала не было эффективных инструментов вмешательства, поэтому мне не становилось лучше – наоборот, я все больше теряла контроль над собой. Никто не распознал цикл, подкрепляющий мое неуправляемое поведение.
Можно ли считать это медицинской ошибкой? Врачи не позволили мне умереть, и, наверное, это максимум, который они могли сделать. Увы, я гораздо больше нуждалась в
Когда в тот день доктор О’Брайен озвучил свою позицию, я впервые осознала, что не хочу умирать. Это стало переломным моментом. Я поняла, что самоубийство несовместимо с моей клятвой выбраться из ада. Я должна была найти способ преодолеть желание умереть, и мне это удалось.