Я продолжала писать доктору О’Брайену еще год или два после выписки. Иногда я описывала чувства, которые не могла высказать кому-то еще, иногда выплескивала эмоции, а порой просто рассказывала о своих повседневных делах. Недавно я нашла эти письма, и некоторые из них использовала для этой книги. Сегодня мне тяжело и даже унизительно перечитывать их, и я совсем не помню девочку, которая их писала. Но я вижу, что даже тогда интуитивно понимала концепцию кажущейся компетентности, когда человек уверен, что полностью контролирует свою жизнь, а на самом деле находится в состоянии болезненной эмоциональной нестабильности.
Внешне я старалась вести себя разумно, но внутренне меня постоянно штормило. В своих письмах доктору О’Брайену я называла это «верхним и нижним слоем». Иногда я знала, что намеренно держу боль в себе. В другие моменты мне казалось, что я выплескиваю боль, хотя это было не так. Люди не видели настоящую меня и не понимали, насколько невыносима моя жизнь. Когда спустя годы я встретилась с директрисой своей школы и спросила, почему мне никто не помог, она ответила: «Марша, мы даже не догадывались, что тебя что-то беспокоит».
Это распространенная проблема многих людей, оказавшихся в отчаянном положении. У пациентов я часто наблюдаю ту же модель поведения, что и у меня когда-то:
способность выглядеть адекватным и полноценно справляться с повседневными проблемами в отдельные моменты, а в другие вести себя (неожиданно для окружающих) противоположным образом.
Одна из моих пациенток однажды призналась, что боится приходить на сессию. Оказывается, я иногда невольно говорила то, что ее обижало. Но, поскольку она ничем не выражала своего недовольства, я этого не замечала. Я объяснила, что мне сложно изменить свое поведение, пока я не знаю, чем именно расстраиваю ее. Но клиентка была уверена, что мне все понятно. Ей пришлось научиться выражать свое отношение – показывать, когда мои слова ее ранят. Это было ключевой задачей лечения.
Мы работали над ее отношениями с отцом, который часто причинял ей боль, бросая в ее адрес обесценивающие, обидные фразы. Выяснилось, что с отцом она вела себя так же, как и со мной. Ее папа даже не подозревал, что травмирует дочь.
«Мой отец не может не знать, что я несчастна», – говорила она. Но он не знал, потому что она никогда не давала ему это понять. Естественно, когда клиентка откровенно поговорила с отцом, он изменил свое поведение. Он и представить себе не мог, какое влияние оказывал на дочь.
Я была как эта пациентка: страдала, но не показывала вида. Всем казалось, что я в порядке, хотя это было не так.
Я не помню, чтобы доктор О’Брайен говорил мне что-то обидное или как-то обесценивал мои слова или поступки. Понятия не имею, как он этого избежал. Для молодого интерна работа со мной наверняка не была простой. Я знаю, что он делал все возможное, но этого было недостаточно. Никто не мог помочь мне. Я рассказывала, как несчастна, а чуткий доктор О’Брайен слушал и сочувствовал. Французский писатель Жорж Бернанос точно описал такую ситуацию: «Я знаю, что сострадание других людей поначалу приносит облегчение. Я не презираю его. Но оно не утоляет боль, а просачивается сквозь душу, как сквозь сито»[8]. Далай-лама был лаконичнее: «Недостаточно сострадать. Вы должны действовать». Испытывать сострадание и бездействовать – это войти в маленькую белоснежную комнату, увидеть личный ад человека, почувствовать его боль, захотеть вытащить его из ада, но так и не найти дверь.
Доктор О’Брайен не знал, что со мной делать. Никто не знал. Сейчас очевидно, что психотерапевтическое вмешательство опирается на фундамент тщательно собранного массива доказательств – исследований. Но в то время не считалось важным разрабатывать схему лечения на основе исследований.
Мне прописали огромное количество психотропных средств. Неудивительно, что я была похожа на зомби! Скорее всего, такое лечение лишь ухудшило мое состояние. Психоаналитика того времени (что-то типа размышлений о моем предполагаемом бессознательном желании получить признание отца) тоже не помогла и, возможно, причинила мне больше вреда, чем пользы.
Вскоре после выписки из клиники я навестила доктора О’Брайена и его жену во Флориде. Спустя годы я написала ему, что стала преподавать в университете, зная, что он порадуется за меня. Последний раз я общалась с ним незадолго до его смерти. В телефонном разговоре он рассказал мне о своих многочисленных проблемах и о том, как сильно меня любил (и до сих пор продолжает любить). Я до сих пор жалею, что не встретилась с ним снова. Казалось, что наши роли поменялись и теперь я могла помочь тому, кто когда-то заботился обо мне.
На решение о моей выписке повлиял не только уход доктора О’Брайена из клиники. Вторым аргументом стал вердикт о бесперспективности лечения.