И опять ничто здесь не должно нас удивить; но, тем не менее, отношение Лавкрафта неприятно для современного мышления. И все же, вопреки намекам его предыдущего биографа, Л. Спрэг де Кампа, высказывания о чужаках сравнительно редки в его письмах к тетушкам того периода. Один печально известный пассаж относится к прогулке Сони и Лавкрафта в Пелэм-Бэй-Парк, громадный парк в дальнем северо-восточном углу Бронкса, на Четвертое июля:
...мы искренне мечтали об укромном сельском уголке, который вот-вот откроем для себя. Затем настал конец дороги - и иллюзиям. Мой Пит в Пегане, что за толпы! И это не самое худшее... ибо самым торжественным образом клянусь, пускай меня пристрелят, если трое из каждых четверых гуляк - нет, целые девять из каждых десяти - не были обрюзглыми, вонючими, скалящимися, тараторящими ниггерами!
Интересно отметить, что и Соня, и Лавкрафт решили поспешно ретироваться - похоже, сама Соня не была (по крайней мере, не в то время) настолько свободна от расовых предрассудков, как она давала понять в своих мемуарах. Длинное письмо от начала января подробно разбирает принципиальную неассимилируемость евреев в американскую жизнь, утверждая, что "огромный ущерб причинен теми идеалистами, что поддерживают веру в слияние, которое совершенно невозможно". Когда далее он отмечает, что "В нас есть до дрожи физическая антипатия к большинству семитских типов" ("нас" - любопытный риторический прием), он нечаянно выдает самую суть проблемы, по крайней мере, своей собственной: вопреки всем разговорам о культурной неассимилируемости, реально отвратительно в иностранцах (или, беря шире, в не-"арийцах", так как многие представители этнических групп Нью-Йорка были уже иммигрантами во втором поколении) Лавкрафту было то, что они казались ему смехотворными и странными.
Однако в этот ключевой момент следует сказать несколько слов в защиту Лавкрафта. Хотя я собираюсь отложить подробный анализ его расизма до несколько более позднего периода (только в начале 1930-х гг. он взялся за более подробное и полное философское и культурное обоснование своей версии расизма), здесь можно упомянуть, что такое длинное письмо о евреях необычно даже для его переписки с Лилиан; ничего подобного мы больше не увидим. На самом деле Лилиан позднее должно быть сама осторожно касалась данного вопроса - возможно, опасаясь, что Лавкрафт предпримет какие-то устные или физические действия против евреев или других "не-нордиков", так как в конце марта Лавкрафт пишет: "Между прочим - не воображайте, что моя нервная реакция на чуждых Н.Й. типов принимает форму речей, способных кого-то оскорбить. Кое-кто знает, когда и где можно обсуждать вопросы с социальным и этническим оттенком, и наша группа не замечена в faux pas или в необдуманных повторениях мнений".
На этом последнем пункте сторонники Лавкрафта и основывают его защиту. Фрэнк Лонг заявляет: "За время всех этих бесед на долгих прогулках по улицам Нью-Йорка и Провиденса я ни разу не слышал, чтобы он допустил хоть одно уничижительное замечание в адрес любого представителя национального меньшинства, который прошел мимо него по улице или случайно вступил с ним в разговор, и чьи культурные или расовые предпосылки отличались от его собственных". Если и это противоречит тому, что пишет Соня, то, может быть, просто из-за того, что Лавкрафт не считал разумным говорить подобные вещи даже при Лонге. Мне кажется очевидным, что Лавкрафт мог, по крайней мере, помышлять о более действенных мерах против чужаков, чем громы и молнии, метаемые им в письмах, и это подтверждает поразительное замечание, сделанное им шесть лет спустя: "Население [города Нью-Йорка] - ублюдочная орда с явным преобладанием омерзительных монголоидных евреев, и со временем грубые лица и скверные манеры начинают утомлять столь нестерпимо, что хочется избить каждого проклятого мерзавца, попавшегося на глаза". Тем не менее, именно на этом предполагаемом отсутствии демонстративных проявлений, устных или физических, со стороны Лавкрафта по отношению к неарийцам, и строится защита, которую Дирк У. Мозиг предпринимает в письме к Лонгу, процитированному Лонгом в своих воспоминаниях. Мозиг находит три смягчающих обстоятельства:
1) "...слово `расист' несет сейчас несколько иные коннотации, нежели это определение имело в первой трети столетия";
2) "Лавкрафт, как и любой другой, заслуживает, чтобы о нем судили по его поведению, а не по частным заявлениям, сделанным без намерения задеть кого-то";
3) "ГФЛ представлял разным корреспондентам разные позиции или `персоны'... Возможно, он... являлся своим тетям таким, каким они желали его видеть, что некоторые его `расистские' заявления были сделаны не от глубокого убеждения, но из желания быть конгениальным взглядам, которых придерживались другие".
