– Так как было уже поздно и начало темнеть, я послал слуг поднять цаплю, а когда наступила ночь, я, не производя никакого шума, вернулся в усадьбу и, открыв отмычкой потайную дверь сада, прошел прямо в комнату Корнелио; открыв ее, не нашел там никого, – однако в комнате была зажженная свеча. Я взял свечу и пошел в зал, примыкавший к его комнате, посмотреть, не окажется ли он там; я прошел весь зал и в конце его, примыкавшем к другому, нижнему залу, над которым находилось помещение мое и моей супруги, я увидел приставленную к стене лестницу, доходившую до моей комнаты, а у верхнего конца лестницы открытое отверстие в стене, в которое вполне мог пройти человек, закрытое изнутри полотном Тициана, изображающим любовь Венеры и Марса.[418] До этого момента я не верил в мое несчастье. Я отнял от стены лестницу, чтобы не по чему было спуститься и, как гроза, поспешил в свою комнату. Когда я постучал туда, чтобы застать их врасплох, моя супруга подошла открыть мне дверь, а он поспешил поставить ноги на лестницу, но, так как они оказались у него в воздухе, он сорвался вниз, сломав обе ноги в коленях. Я опять запер дверь своей комнаты и пошел искать упавшего, который полз на руках, подобно испанскому быку с подрезанными поджилками, и сказал ему:
– А, изменник, неблагодарный! Вот награда, какую получают неблагодарные обманщики, – и, прижав его к лестнице, я задушил его, нанеся прежде несколько ударов кинжалом. С такой же яростью я поднялся наверх, чтобы убить этим кинжалом мою супругу, но кинжал выпал у меня из рук, и сколько раз я ни пытался сделать это, я всегда оказывался неспособным шевельнуть рукой, чтобы ранить это тело, настолько это было выше моих сил.[419] Наконец я отвел ее вниз и, положив ее рядом с ее возлюбленным – так как я уже не мог причинить ей большего вреда, – я связал ее по ногам и рукам, а у него вырвал из груди сердце и положил его между обоими, чтобы она повседневно видела сердце, в котором она жила, доставляя ему великую радость. Я приволок и другого убитого слугу и сказал ей:
– Вот это свидетель вашего преступления.
Я опять хотел ее убить, и опять у меня опустились руки, и, наконец, я решил уморить ее голодом и жаждой, давая ей каждый день лишь полфунта хлеба и очень немного воды. Сегодня пятнадцать дней, как она не видела света и не слышала ни единого слова из моих уст, сама она тоже не заговаривала со мной, хотя я своими собственными руками поверг ее в это жалкое состояние. И мне кажется, что прошло не пятнадцать дней, а пятнадцать тысяч лет, и каждый день я переживал пятнадцать тысяч смертей. Таково жалкое состояние, в каком я нахожусь, лишенный всего, что может мне дать утешение, и погруженный в такое отчаяние, что я хотел бы, чтобы Бог сделал меня отверженным от мира, человеком, на котором не лежит никаких обязанностей, чтобы я мог уйти в такие места, где никогда не обитали люди. Так как я рассказал вам это и сообщил о том, чего никто не узнает из моих уст, то я хочу также, чтобы вы своими глазами видели то, что лишило света мои глаза, лишив также надежды увидеть его когда-либо вновь.
И, взяв свечу с подсвечником, он сказал мне, чтобы я следовал за ним. Пройдя через сад, он открыл дверь, за которой были заперты все его несчастья. Передо мной сейчас же открылось одно из самых ужасных зрелищ, какие только видели человеческие глаза. Человек, лежащий с многочисленными кинжальными ранами на теле, другой со сломанными ногами, с разорванным боком, а сердце положено на ступеньке лестницы, около одного из самых прекрасных лиц, когда-либо созданных природой. И, чтоб еще усилить страдание, случилось так, что, когда была открыта дверь, за хозяином вошло несколько собак, которые, увидя несчастную его супругу, бросились лизать ей руки и лицо и так ласкаться к ней, что у меня увлажнились глаза, а у мужа смягчились сердце и душа. Поняв причину его смягчения, я сказал ему:
– Сеньор, я не говорил вам ни слова и не возражал на то, что говорили мне вы, потому что не видел никакого пути к вашему сердцу и потому что вы не давали мне разрешения.
– Так теперь, – ответил кабальеро, – я вам его даю, чтобы вы говорили все, что вам заблагорассудится.
И, отбросив всякий страх вследствие того, что он смягчился, я обратился к нему с такими словами:
