– Вы признались мне, сеньор, что первое впечатление от любви вашей супруги, какое проникло в вашу душу, не изгладилось и не изгладится никогда. Вы также сказали мне, что об этом происшествии, будь оно справедливым или нет, не знал никто, кроме этих двух, которые уже не могут разгласить его, а честь или бесчестье людей заключается не в том, что они знают о себе сами, но в том, что знает и говорит о них толпа.[420] Потому что если бы люди предполагали, что другие настолько же знают о них все то, что они сами знают о себе, то многие или все ушли бы куда-нибудь, где люди не могли бы увидеть их. Их смертью вы уничтожили то, о чем могли бы говорить. Ваша супруга жива и, может быть, невиновна, ведь сколько раз вы ни собирались убить ее, вы не могли этого сделать. Я больше ничего не скажу вам, кроме как чтобы вы обратили внимание на нежность, какую в вас вызвали ласка и приветливость, выказанные к ней этими собаками.
Прежде чем супруг мог сказать слово в ответ, она, ободрившись, сказала глухим голосом, выходившим из глубины души, словно из могилы:
– Сеньор солдат, не тратьте понапрасну слов, потому что я не могу больше жить и я не хотела бы опять увидеть свет солнца, закрытого для меня всем этим. Но если когда-нибудь вам, пораженному таким ужасным случаем, придет на мысль рассказать об этом другим, то узнайте истину, чтобы вы не осуждали жестокость моего супруга и не распространяли позора, которого я не заслуживаю. Эти два человека по справедливости заслужили постигшую их смерть. Этот, лежащий, за то, что он сказал о том, чего не видел и не мог видеть. А этот, изуродованный, не за то, что он совершил, а за то, что намеревался совершить, как изменник, неблагодарный за многие благодеяния, оказанные ему моим супругом и господином; он действовал с такой ловкостью, что я решила, что он в союзе с каким-нибудь демоном, так как я видела его в моей комнате, не понимая, каким образом он входил в нее. Но когда я его увидела выходящим из-за картины, я спросила его, что ему нужно, он отвечал мне, что пришел развлечь меня в отсутствие моего супруга и господина. Я не сказала ему ни одного дурного слова по поводу его домогательств, во-первых, потому, что я никогда их никому не говорила, а во-вторых, потому, что, увидев мою твердость, он не говорил мне больше ни одного бесчестного слова. Если же мой супруг и господин ставит мне в вину, что я не сообщила ему об этом, то я скажу, что, когда я видела его даже слегка разгневанным, я всегда трепетала, пока этот гнев у него не проходил, – насколько же труднее было сказать ему о том, что так поразило бы его в самое сердце. Но не нашлось бы в мире королевства или империи, ради которых я запятнала бы свою честь и ложе моего супруга и господина. И ради милосердия, какое я увидела в вас, и ради истины, которую я вам сказала, я умоляю вас, чтобы вы просили его не длить мне жизнь, а ускорить мою смерть, чтобы я могла скорее предстать с этой мукой на суд Божий.
С того момента, как эта столь же прекрасная, как и несчастная женщина начала говорить, супруг ее проливал такие слезы, что, увидев это, я сказал ему:
– Что вы думаете об этом, сеньор кабальеро? – на что он, рыдая, ответил мне:
– Я думаю то, что как я дал вам позволение говорить, точно так же я даю его вам, чтобы вы делали все, что, по вашему мнению, послужит мне на благо.
Я в ту же минуту выхватил свой кинжал и перерезал узы этих божественных, хотя и ослабевших членов, которые обессилели настолько, что, не будучи в состоянии держаться на ногах, она упала ко мне на грудь, а потом опустилась на пол, словно отдыхая от пережитых великих мучений. Муж бросился перед ней на колени и сказал, целуя ей руки и ноги:
– Супруга и госпожа моя, раз мне не за что прощать вас, я сам со всем смирением прошу у вас прощения.
Она не могла отвечать, ибо от слабости она впала в такой обморок, что я подумал, не умерла ли она, а муж поднялся и с большой поспешностью принес много всяких укрепляющих средств, при помощи которых она, ставшая бледной как белая лилия, моментально опять стала как роза и, открыв свои преисполненные кротости голубые и ясные глаза, сказала мужу:
– Для чего, господин мой, вы захотели опять возвратить меня к этой несчастной жизни?
– Чтобы не погибла моя, – ответил он, и, подняв ее вдвоем, мы перенесли ее в ее комнату, где ей был оказан такой заботливый уход, что наконец она была спасена от смерти.
Ни один слуга не был свидетелем всего того, что произошло в эту ночь.
