Утром я попросил у него разрешения отправиться продолжать свое путешествие, но он не отпускал меня в течение двадцати дней, в чем я очень нуждался, благодаря усталости от дороги и ужасу, охватившему меня от столь печального рассказа и страшного зрелища.[421] Охваченный своей страстью, не думая о возможности ошибиться, он совершил убийства и собирался покончить с невинной и невиновной женщиной, из-за чего он жил бы в постоянном беспокойстве, если бы остался жить, – а она была бы опозорена тем, чего не совершила. Что кабальеро обманулся, благодаря стольким подобиям истины считая себя оскорбленным в своей чести и охваченный ревностью, этим источником стольких величайших бедствий, – это не чудо; но поразительна настойчивость или упорство человека двуличного и преисполненного лукавства, который, чтобы осуществить свой умысел, вместо того чтобы действовать спокойно, прибегает к помощи хитростей и выдумок, неистовствует, оскорбляя чужую честь и подвергая опасности свою жизнь; словно эти лукавые люди сделаны из другого теста, чем прочие. Но кажется, что он был очень возмущен, когда наносил удары кинжалом тому, кто сообщил ему новость, хотя благодаря этому разоблачению он мог бы убедиться в истине, не действуя так поспешно; но сама природа и даже разум заставили его совершить это возмездие, справедливое по многим основаниям. Первое и главное, потому что это дурное качество злого умысла, порочного разума и бессовестности, когда человек говорит о чужих поступках, свидетелем которых он не был. Другое, – потому что сообщать кому-нибудь дурные вести о том, что для того имеет большое значение, – это значит находить удовольствие в несчастиях друга, которому это говорится. Третье, – потому что сплетники и льстецы своими интригами разрушили половину мира. Здесь следует также отметить великое страдание этой столь же прекрасной, как и оскорбленной женщины, которая, несмотря на столько ударов, полученных от судьбы, видя себя уже на пороге смерти, не потеряла терпения в своих несчастьях, ни почтительности к своему мужу. Дай Бог, чтобы все женщины знали, насколько важно для них уметь обладать таким терпением, чтобы сохранить мир в своем доме и любовь своих мужей, ибо им кажется, что меньше чести в том, чтобы не кричать так, как кричат их мужья, будучи более могущественными.
Я был настолько раздражен и недоволен тем, что я слышал и видел, что, хотя они меня самым настоятельным образом просили, чтобы я остался там на всю жизнь или на некоторое время, я не мог согласиться на это; но я отказался от этого, дав им понять, что я уходил очень довольный оказанным мне приемом, очень восхваляя кабальеро за проявленную им решимость при восстановлении своей чести, а ее – за твердость и сохранение своего доброго имени.
За проведенные там дни я убедился, насколько муж был прав, будучи столь влюбленным в это кроткое и божественное создание, настолько преисполненное скромного величия, что действительно по красоте лица, по стройности фигуры, по мягкости характера и по кротости нрава она была настоящим портретом доньи Антонии Калатайуд.[422] Чтобы предохранить себя от всякого страха, какой мог бы у меня появиться, и чтобы оставить их довольными, я дал слово вернуться в их дом и быть к их услугам, покончив свои дела в Венеции; и с этим условием они отпустили меня, ибо как у меня была боязнь какого-нибудь вреда с их стороны, так у них был страх передо мной, чтобы я не разгласил того, что я видел; во всех этих уловках нуждаются люди, бывшие свидетелями чужих бедствий, и они не должны думать, что они являются господами тех, чьи тайны им известны. Ибо и в настоящее время, и в прошлом известны великие бедствия, постигающие лиц, разгласивших тайны.
Наконец я простился с ними, причем они выказали большое благорасположение свое и любезность. Поручив себя Богу, я отправился в путь, пораженный таким необычным происшествием и преисполненный стольких несчастий, но очень довольный, видя себя вырвавшимся на свободу из этого запутанного лабиринта, – и воздавая про себя великие похвалы чести и достоинству знатных итальянских женщин и скромности, с какой они оберегают себя и свою честь и достоинство.
Я отошел уже почти на милю от этих садов, часто поворачивая голову назад, пока не потерял их из вида, так что мне показалось, что я уже в сотне лиг от них, когда я увидел, что ко мне во всю прыть мчатся два всадника. Я посмотрел кругом, нет ли на всей этой равнине какого-нибудь селения или дома, где я мог бы найти убежище и защиту, но я увидел себя настолько одиноким, что я даже не мог спастись бегством, так как ясно понял, что они раскаивались в том, что отпустили меня, когда я был свидетелем всего происшедшего. Я начал призывать Бога себе на помощь, потому что страх мой возрастал все больше по мере приближения всадников. Наконец, когда они были уже близко от меня, я счел за лучшее остановиться и ждать их решения. Они подъехали с самым недружелюбным видом и сказали:
– Остановитесь, сеньор солдат.
