Алевтина Эдуардовна замычала, уже не пытаясь плакать от бессилия.
– Так вот, заканчивая о кредите доверия. Чтобы люди поверили, когда вы обманули их к себе доверие, нужно бегом делать пластическую операцию, менять документы и получать новые ФИО… И вот тогда, может быть, если вы никогда не столкнетесь вновь с прежними людьми – теми, кого обманывали и унижали, у вас появится шанс создать себе хорошую репутацию. Так сказать, с нуля. – Павел улыбнулся, питаясь страхом своей жертвы. Он чувствовал, что дом поможет ему завершить начатое. – Этим мы сейчас и займемся.
Павлу было невдомек, что Алевтина Эдуардовна мычала молитву. Хищным движением руки он воткнул отвертку ей в глаз. Затем – так быстро, как мог – проткнул ей второй.
Он не знал, умерла она уже или нет, но чувствовал, что ей было больно. И пока ей больно, можно поорудовать ножом. Она теперь не более чем мясо.
Алевтине Эдуардовне было безумно больно. Судороги были ужасной силы. Но потом все пропало и на смену безумному страданию пришли небеса. Она вдруг почувствовала себя семилетней девочкой, с удивительной легкостью плывущей в небо, к облакам. Последним, что она помнила, было то, что полет был приятным.
«Все это правда», – подумала она восхищенно и ощутила себя счастливой.
И пока в квартире дома на Вознесенском проспекте вершилось действо, торжественное в своей кощунственности, Кристина, справившись со слезами, в тихой и лживой, умершей вместе с Алевтиной Эдуардовной, надежде возвращалась домой.
Парадоксальным образом Кристина понимала тем вечером, что душа ее стала чище, а она сама стала сильнее. И еще хотелось верить, что Алевтина Эдуардовна сейчас в мире, который, как думала девушка, лучше, чем этот.
Одно она знала наверняка – с Пашей она не останется ни за какие коврижки. Он повел себя как хладнокровный убийца, которого она теперь при всем желании не смогла бы полюбить. Вдруг она со всей ясностью прочувствовала, что жизнь и смерть в реальности переплетены настолько, что все попытки отделить одно от другого бессмысленны. Ей вспомнился афоризм из ее школьных времен: «Пока ты жив – ее нет, когда она есть – тебя нет». Теперь, когда девушка давным-давно оставила школьную скамью, Кристина не находила в этом изречении ничего глубокого и гениального. Подумаешь, обычная констатация факта, призванная отрицать смерть, – живи легко, не думая о ней, потому что один хрен сдохнешь.
Да, может быть, о смерти не стоит задумываться больше обычного и все мы сдохнем, но ведь вопрос-то в том, как прожить ту жизнь, которая тебе дана. После того, что произошло с ней, когда в ее жизни появился Павел, Кристина остро ощутила, что за этим материальным миром – миром ей знакомым, надоевшим и причинявшим боль, – есть другой.
А еще за последнее время, на примере Павла, до Кристины дошло наконец, что психологически можно умереть задолго до того, как начнется умирание физическое. Вспоминая, как долго она не могла вернуться к полноценной жизни, почувствовать ее вкус после развода – однажды она узнала, что еще Фрейд указал, что конец отношений подобен отмиранию той части личности, которая была проникнута близким человеком, – девушка чувствовала, что переродилась. Удивительно, но теперь ей было легко, хотя еще полчаса назад она в ужасе плакала о том, кого полюбила.
Приняв решение уйти от Паши по-настоящему, она, как феникс, возродилась из пепла. Теперь остается только сжечь мосты. Впрочем, Павел уже сделал это, убив аферистку.
Только где гарантия, что эта самая аферистка стала заниматься этими делами сугубо для себя, а не ради обеспечения деньгами любимого ребенка?
Теперь Паша был для нее не предметом обожания и не идолом, которому она внутренне поклонялась, – нет. Теперь она понимала, что он на самом деле похож на расписную матрешку. Раскрашенную столь ярко и утонченно, что кажется, будто она живая. Но на самом деле вся эта живость – нечто показное и фальшивое. Павел – это саркофаг, внутри которого труп. Труп того, кого она любила. Когда это было? Казалось, много веков назад.
Каким он был тогда? Тогда он был живым. Теперь же все в очередной раз перевернулось вверх дном: физически он жив, но духовно, психологически – уже мертв. Но если Павел сродни древним мумиям, Кристине ближе была роль бабочки, которая вот-вот выскочит из кокона и полетит в мир.
Девушка понимала, что остаться с Павлом означает погубить себя, подобно тому, как губит себя глупый светляк, отправляясь в огонь. Возможно, таким светлячком оказался Павел, охваченный огнем безумной идеи справедливости ради равенства и братства, которое принципиально недостижимо в любом обществе и при любом раскладе, поскольку все мы разные.
И тут ее обдало теплой волной, взявшейся буквально из ниоткуда. Кристина не испугалась, но почему-то подумала, что беременна. Интуитивно. Если это так, то пускай.
Возможно, Бог требует нашей к Нему любви, потому что Ему тоже одиноко. Что ж, она даст эту любовь своему сыну. Пусть даже он от Павла…
