— Без меня обхода не начинайте. Мне даже неловко, что никак не могу к вам попасть.
В отделении у Анны после памятного собрания, а прошло более месяца, Спаковская не была. Правда, она то уезжала на совещание, то была занята в комиссии по обследованию соседнего санатория.
На этот раз «королева» явилась без свиты.
— Я слышала, вы отпраздновали новоселье, но я хочу, чтобы устроилась ее личная жизнь, — сказала она.
«Вероятно, она искренна», — подумала Анна.
В палате, куда зашли врачи и сестра, сидела на кровати круглолицая женщина. Анна открыла папку с историей болезни и тихо проговорила, обращаясь к Спаковской:
— Ксения Тихоновна Семочкина — хроник. Процесс кавернозный, в стадии инфильтративной вспышки.
За три месяца лечения в санатории Семочкина располнела. Круглое свежее лицо, маленький вздернутый нос, толстые, ярко накрашенные губы. Русые волосы подобраны кверху и покоятся на макушке, сколотые затейливым гребешком.
Отложив вышивание, Семочкина тревожно глядела в лица врачей.
— Что вы получаете? — обратилась к ней Спаковская.
— Фтивазид и паск.
— Как вы себя чувствуете?
— Два дня температура.
— Сколько?
— Тридцать семь и один.
— Назначьте больной стрептомицин по ноль пять с пенициллином.
— У меня стрептомицин всегда сбивает температуру, — обиженно замигала Семочкина.
Стрептомицин ей противопоказан, но не затевать же при больной спор. «Я потом скажу Спаковской», — решила Анна.
В другой палате Спаковская, обнаружив в тумбочке недельную дозу паска, спросила у больной:
— Почему вы его не принимали?
Белобрысенькая девушка, с наивным лицом и толстой косой, простодушно призналась:
— А мне тетя Фрося сказала, что от этой паски шибко живот болит.
— Вот видите, — улыбнулась Спаковская, как всегда, одними губами, а глаза оставались холодными, — у вас в отделении командует тетя Фрося.
В следующих палатах Спаковская никаких замечаний не делала. Хмурое и виноватое выражение сошло с лица Марии Николаевны.
«Слава богу, пронесло!» — подумала Анна.
— Ну, а теперь: пойдемте к вашему тяжелобольному, Кажется, Гаршин?
— Да. Тяжелейший процесс, — лицо Анны мгновенно омрачилось. — Боюсь его потерять…
Гаршин сидел за столом и писал. Остальные — троё, люди пожилые, сидя каждый на своей кровати, читали.
Гаршин, прикрыв исписанный листок книгой, встал.
«Наверное, жене пишет», — догадалась Анна.
Гаршин показывал ей фотографию жены, молодой красивой женщины. Он писал ей каждый день. Он очень худ. Несмотря на молодость, большие залысины.
Анна, встречаясь с Гаршиным, испытывала чувство, самое страшное для врача, — беспомощность. Мучило сознание, что когда-то была совершена врачебная ошибка, за которую человек вынужден расплачиваться жизнью. Она знала: Гаршин все понимает. Он приехал в санаторий ожесточившись, ни во что не веря.
Гаршин, когда Анна достала для него с таким трудом диклосерин, с улыбкой (неизвестно чего было больше: недоверия или презрения в этой улыбке) спросил ее: «А стоит?»
Но вот уже неделя, как температура нормальная, появился аппетит, сон. Гаршин и верил и не верил, точнее, боялся еще окончательно уверовать.
Но Анна понимала: единственное спасение для него — операция.
Спаковская взяла из рук Анны папку, читая анамнез, бросила:
— Да, процесс запущенный.
Гаршин со странной полуусмешкой следил за ней глазами.
— Вы просили консультацию хирурга для него? — обратилась Спаковская к Анне.
— Да. Для Дмитрия Ивановича.
— Почему вам раньше не предлагали операцию? — Спаковская из-под опущенных век разглядывала Гаршина.
— Откуда мне знать?
— Здесь не может быть речи об оперативном вмешательстве. С таким процессом.
Гаршин отвел глаза от лица Спаковской.
Чувствуя, что все в ней кипит, сделав над собой страшное усилие, Анна почти весело проговорила:
— Может! Правое легкое позволяет. — И, неожиданно придумав, соврала: — Я написала профессору (она назвала имя известного в Союзе фтизиохирурга) и послала снимок; он солидарен со мной. Подлечим бронхи и прооперируемся.
Гаршин на Анну не смотрел. Те трое уткнулись в книги, но по их лицам Анна видела — они внимательно прислушиваются.
«Ты не врач, ты черт-те что, — мысленно возмущалась она, — неужели ты не понимаешь, что операция необходима по жизненным показаниям. Нет! Уж этого я тебе не прощу. Как же ее отсюда увести?!»
— Маргарита Казимировна, вам звонил Журов.
— Успеется. Не очень я верю в заочные консультации. Я хочу послушать Гаршина. Будьте любезны, разденьтесь.
Анна, страдая и стыдясь, смотрела, как Спаковская выслушивала и выстукивала Гаршина, выразительно при этом покачивая головой.
— Как же вы себя довели до такого состояния?
— Это вы меня довели до такого состояния, — холодно произнес Гаршин, натягивая рубашку.
— Я? — Спаковская на мгновение растерялась.
— Да, вы! Врачи! Я не врач. Я инженер. И я не лечил сам себя. Меня лечили, к вашему сведению, врачи. Я пришел к ним с одним паршивеньким очажком, — он приложил руку к дергающейся щеке.
— Н-да! — сказал один из больных, с шумом захлопывая книгу.
Спаковская, отвернувшись от Гаршина, сказала, как всегда, отчетливо выговаривая окончания слов:
