— Чесночные ингаляции следует отменить, попробуйте лучше солюзид.
— А я не хочу, чтобы пробовали, — морщась, как от боли, резко сказал Гаршин. — Наконец-то меня по-настоящему стали лечить. Лечит меня Анна Георгиевна, и не мешайте, — последнюю фразу он проговорил задыхаясь.
До кабинета врачи шли молча. Анна повернула ключ в двери и, уже не сдерживаясь, с яростью воскликнула:
— Как вы позволяете такое? Почему вы не щадите тяжелобольного человека?
— В чем дело? — холодно спросила Спаковская. — У вас в отделении культ личности.
Маргарита Казимировна закурила.
— Вы могли бы все ваши, — у Анны чуть не вырвалось «дурацкие замечания», — все ваши замечания сделать мне после обхода, не в присутствии больных. Послушайте… — Анна на миг запнулась. — Какого черта! Вы должны, обязаны понимать, какую реакцию вызовут у больного ваши безапелляционные…
— Надеюсь, мы можем соблюдать этические нормы в споре, — перебила Анну Спаковская.
— Этические нормы следует соблюдать у постели больного. Вы же впервые видите Гаршина.
— Через мои руки прошло много подобных Гаршиных, и я утверждаю: тут и речи не может быть об оперативном вмешательстве.
— Все же решающее слово за хирургом.
— Хирург вам то же самое скажет. На вещи нужно смотреть реально. Прекраснодушие тут неуместно.
— Неужели вы не понимаете, что операция единственный шанс на спасение. Я настаиваю на консультации хирурга.
— Что ж! Это ваше право. Назначайте на консультацию. Повторяю: Канецкий — а он очень знающий хирург — скажет то же самое.
Разговаривая, Спаковская ни разу не повысила тона, но не отказала себе в удовольствии, уходя, хлопнуть дверью.
Анна уже собиралась домой, когда раздался телефонный звонок. В трубке прозвучал вежливый голос Спаковской:
— Попрошу вас зайти ко мне.
— Хорошо, — Анна, не снимая халата, накинула на плечи жакет.
— Мама, можно? — В дверь заглянул Вовка. — Мам, Надюшка заболела. Я смерил температуру: тридцать восемь и пять.
— Рвоты не было?
— Нет. Только пить просит. А есть не хочет. Я ее в кровать уложил. Правильно?
— Правильно. Иди к Надюшке. Я сейчас.
Анна сняла телефонную трубку и набрала номер.
Голос Спаковской любезно ответил:
— Я вас слушаю.
— Сейчас зайти не могу. У меня заболела дочь, — не дожидаясь ответа, Анна положила трубку.
Надюшка, крепко прижимая к себе безносую куклу, сидела в своем углу на стульчике и печальным голоском пела: «Баю-баюшки баю, не ложися на краю, придет серенький волчок…»
— Вот видишь, мама, — пожаловался Вовка, — а я ей велел лежать.
Анна, вглядываясь в покрасневшее лицо девочки, присела перед ней на корточки и прикоснулась губами к ее горячему лбу.
— А ты больше на работу не пойдешь? — Надюшка приготовилась плакать.
— Нет, не пойду. Но ты сейчас же должна лечь в постель.
Анна, как это всегда случалось, если заболевали дети, не очень доверяла себе. Когда температура у Надюшки подскочила до 39, послала Вовку за Григорием Наумовичем.
Вагнер подтвердил диагноз: пневмонический фокус.
Когда Надюшка уснула, Анна позвала Григория Наумовича на веранду пить чай.
Отпивая маленькими глотками почти черный чай, Вагнер молчаливо устремил свой взгляд куда-то в пространство.
У Анны на душе было смутно. Необходимо Надюшку устроить в детский сад. Это может сделать только Спаковская, но после всего не хочется к ней обращаться. Интересно, знает ли Сергей о ее стычке с «королевой». Хуже всех Гаршину. Он сказал: «Не утешайте, я не мальчишка». Как будто он все же успокоился. Только бы у Надюшки все кончилось без осложнений…
Анна прошла в комнату и склонилась над кроваткой.
— Мама, а это не опасно? — шепотом спросил Вовка.
— Нет. Только важно, чтобы не простудилась. Заканчивай уроки и ложись.
Анна вернулась на веранду и, садясь к столу, сказала:
— Думаю, сейчас температура меньше. Что-то около 38.
— Человечество должно быть благодарно пенициллину и Ермольевой.
Кто-то позвонил. Анна вздрогнула и, поймав на себе, как ей показалось, испытующий взгляд Вагнера, с притворным изумлением сказала:
— Кто бы это мог так поздно!
— Я открою, — крикнул Вовка.
— Вижу огонек и забрел, — проговорил Журов, вытирая носовым платком мокрое от дождя лицо. — Нас, холостяков, тянет к домашнему теплу в такие вот непогожие вечера. Не так ли, Григорий Наумович? — И, не дождавшись ответа, обратился к Анне: — Вы, дорогая, не выполняете своих обещаний.
— Заболела Надюшка, — тихо шепнула Анна и громко предложила: — Хотите чаю?
— О, с удовольствием! Чай у вас совершенно особенный! — произнес Журов, присаживаясь к столу.
— Ну-с? — спросил Вагнер, насмешливо поглядывая на Журова.
— Ну-с? — в тон ему отозвался Сергей Александрович.
— Греемся чаишком у чужого камелька?
— Вечно вы ехидничаете. Греемся. Но разве Анна Георгиевна нам чужой человек? Вы ведь своя в доску! — Журов с несвойственной ему смущенной улыбкой всматривался в усталое лицо Анны.
Разговор не клеился.
Григорий Наумович с отсутствующим взглядом катал хлебные шарики. Журов пил свой чай.
Анна вышла к Надюшке, постояла около ее кроватки, послушала.
Как только она вернулась, мужчины сразу же замолчали.
