— В чем дело? — спросила Анна, садясь к столу и отодвигая от себя чашку. — Сознайтесь: о чем вы тут сплетничали за моей спиной?
— Пора одернуть Спаковскую, — с раздражением произнес Журов. — Кто ей дал право третировать вас, да еще в присутствии больных!
— Ах, разве во мне дело! — Анна огорченно махнула рукой. — Вы же знаете, с каким трудом я убедила Гаршина, что не все еще потеряно. А сегодня пришлось все заново начинать. Вот так взять и несколькими словами убить человека.
— Скажите, Анна Георгиевна, вы-то сами верите, что Гаршину можно помочь?
— Если бы даже, допустим, я и не верила, что же мне — положиться на милость божью? Конечно, процесс тяжелейший. Но Спаковская заявила, что Канецкий не возьмется оперировать.
— Боюсь, что да. Не возьмется, — Григорий Наумович потер рукой подбородок.
— Мир клином на Канецком не сошелся. Я много слышала о Кириллове. Он действительно талантлив?
— Безусловно, — подтвердил Журов. — Только у него смертность больше, чем у других.
Анна взглянула на Вагнера, и он сказал:
— Кириллов берет на стол таких, от которых другие отказываются. Вам понятно, почему смертность больше?
— Я попробую предварительно поговорить с Канецким, — пообещал Журов. — Но упрям старик.
— Признаться вам, друзья, я не ожидал, что Спаковская может так…
— Вас это удивляет? — Вагнер коротко взглянул на Анну. — Меня давно ничего не удивляет. Станиславский, насколько мне известно, не признавал актеров, которые любят себя в искусстве, а не искусство в себе. А Спаковская любит себя в медицине. Странный она человек, если не сказать больше.
— Ах, какая загадка мироздания, — с внезапным озлоблением произнес Журов. — Просто кошечку против шерстки погладили, а мы этого не любим, мы любим, чтобы со всех трибун нас прославляли. — Журов взглянул на Анну и замолчал. Видимо, понял, что она их не слушает.
И сразу же Анна спросила:
— Григорий Наумович, а вы верите в благополучный исход для Гаршина?
— А почему нет! В тридцатые годы в санатории, где я работал, произошло чудо. Был тяжелейший больной, студент-медик. Процесс — необратимый. Сами понимаете: ни антибиотиков, ни тех достижений в области хирургии, что мы имеем сейчас. Словом, мы, зная, что у больного дни сочтены, собрали деньги на похороны. У бедолаги не было родных. Никого. А он возьми да обмани нас. Выжил! Произошло чудо: поборол молодой организм. И что бы вы думали? В 50-м году в Москве, на съезде фтизиатров подходит ко мне один товарищ и спрашивает: «Доктор, вы узнаете?» Это тот самый, которого мы собирались хоронить. Нет, Анна Георгиевна, не слушайте этого скептика… Верить мы обязаны до тех пор, покуда больной дышит. Вера врача — это своего рода гипноз для больного, — Григорий Наумович пальцами, с утолщенными суставами, собрал хлебные шарики, размял их в мякиш и принялся лепить какую-то зверушку.
— Если бы я был литератором, — снова заговорил он, — я написал бы роман о врачах-ремесленниках, о таких, которые глубоко убеждены, что диплома им хватит на всю жизнь, которые ничего не читают и не ищут, которые видят болезнь, а не больного. Ах, да что говорить о врачах-ремесленниках, врачах-служащих, вы их знаете не меньше моего. Да… я бы свой роман назвал так: «Долги, за которыми не приходят». Врач не бог. Он может заблуждаться. Но ошибаться он не имеет права. Врач что сапер, лишь с той разницей, что когда ошибается сапер — он сам погибает, а когда ошибается врач — гибнет больной.
— Но увы, Григорий Наумович, молодой врач не имеет, скажем, вашего опыта.
— Ты не прав, Сережа. Теперь молодой врач — это совсем не то, что в дни моей молодости. Сейчас к услугам молодого врача целая армия старших: кандидатов, докторов, заслуженных деятелей науки.
— А по-моему, самое страшное в том, что в медицинский институт идут порой случайные люди, — сказала Анна, — мне рассказывала одна больная, что ее села поддувать молодая врач, была такая Элла Григорьевна, и, держа в руках иглу, позволила себе сказать: «Будь проклят тот день, когда я пошла в мединститут». Видите ли, ей была головомойка от главврача, так она свое настроение сорвала на больной. — Анна замолчала, прислушалась: в комнате тихо, значит, Вовка лег. — Что у нас решает при приеме в институт? Получил тройку вместо пятерки, и ему не быть врачом, а набрал положенное количество баллов — врач. А человек-то в медицине случайный.
— Что же вы предлагаете?
— Ах, если бы существовала такая умная машина, которая определяла бы: годен, не годен. Готов ли служить человеку. А вообще-то я бы изменила правила приема. Смешно: поработает какая-нибудь девица на заводе, или еще хуже — в канцелярии, и пожалуйста — производственный стаж. Нет уж, если ты хочешь быть врачом, начинай с санитаров, пусть сестрой поработает, вот тогда будет толк.
— Анна Георгиевна, подписываюсь обеими руками! — воскликнул Вагнер. — Я знавал санитаров, которые стали врачами. Ничего, получилось.
— Насколько мне известно, — улыбнулся Журов, — Григорий Наумович в империалистическую войну служил санитаром.
— Так точно! — серьезно подтвердил Вагнер. — Вы не ошиблись.
