Затем была очень короткая погоня. Так как путь к туалету мне был отрезан изначально, я рванул в другую сторону. Другая сторона кончалась в родительской спальне. Под кроватью. Оттуда меня и выволок папа за одетые в золотые колготки конечности. Из колготок меня буквально вытряхнули. А вместе со мной вытряхнулись и новенькие, но уже изрядно помятые советские дензнаки. Наказание было страшным: мне объявили бойкот. Все. Даже бабушка Рива. Я рыдал, просил прощения, клялся, что больше не буду, отдал стыренную несколько дней назад мелочь – ничего не помогло. Семья была непреклонна. Лежа в постели и глотая слезы отвергнутого раскаяния, я решил отомстить брату за его вероломство. И вот когда квартира погрузилась в сон и двигался только снег, пролетающий мимо уличного фонаря, стоявшего прямо напротив окна детской, я знаете что сделал? Не понимаю, как в голову семилетнего ребенка могла прийти эта мысль, но именно это я и сделал. Я взял свой школьный пластилин и выложил его из коробки на батарею. Весь. Когда пластилин нагрелся и стал мягким и липким, как жвачка, я взял эту разноцветную массу и… приклеил шевелюру спящего старшего брата к деревянной спинке кровати. А потом лег спать с чувством выполненного долга и полного морального удовлетворения. Проснулся я под утро от истошного Шуриного крика. Братик захотел в туалет, но не смог встать с кровати. А вы бы не заорали на его месте? Пластилин за ночь застыл и намертво влип в черные шелковые кудри моего брата, прочно соединив их со спинкой кровати. Брата выбрили наголо, сначала, конечно, отрезав ножницами от спинки. Мне продлили бойкот, запретили гулять, ходить в гости, в кино и смотреть телевизор. Короче, меня арестовали. Но брату, естественно, было этого мало. Ему нужна была морально-физическая компенсация ущерба. Ведь все ровесники, которые его встречали, спрашивали одно и то же: «Что? Вши?» – и с опаской отодвигались подальше. А он не мог им признаться, что его так уделал младший брат. Уж лучше вши…
Итак, теперь он жаждал добраться до меня. На следующий день, а следующим днем была суббота, на завтрак подавалось мое любимое лакомство – яйца всмятку. Я только недавно стал есть это изысканное блюдо самостоятельно, без помощи мамы. Так вот, не успел я снять с верхушечки яйца скорлупу, как проходящий мимо Шура выхватил желанное лакомство из моих рук и расплющил его о мою голову. Истекая желтком, я понял, что это война и следующий ход мой. Я вынашивал план мести до понедельника. И выносил.
В понедельник, вернувшись из школы, я спрятал свои вещи, как будто меня нет дома, и залез под письменный стол. Где-то через час пришел брат. Минут двадцать он обедал, а потом сел за письменный стол делать уроки. Я подождал еще минут десять и укусил его за ногу.
Сейчас я понимаю, что это было слишком жестоко. Что человек мог остаться заикой на всю жизнь, но тогда… Эффект превзошел все мои ожидания. Шура издал звук гибнущего поросенка, прямо из положения «сидя» запрыгнул на стол и попытался залезть на стену, разодрав когтями плакат с изображением Марадоны. Я же, выскочив из-за стола, прокричал что-то типа: «Предатель, это тебе за деньги и яйцо!» Брат потерял самоконтроль и, схватив железную модель истребителя ЯК-40, кинулся ко мне с признаками ярко выраженной агрессии. Как вы понимаете, я уже был взрослым и догадывался, что дверь туалета не спасает от возмездия. Поэтому в чем был, в том и рванул из квартиры в подъезд, из подъезда на улицу, а там куда понесли ноги. Напомню вам, что на дворе стояла суровая карельская зима (до глобального потепления еще оставалось лет двадцать), а я был в колготках и фланелевой рубашонке. Брат бежал за мной, наверное, уже просто хотел остановить и вернуть домой, но у страха глаза велики, и я мчался, пока не оторвался от него на безопасное расстояние. То есть пока он не потерял меня из виду. Оглядевшись, я понял, что нахожусь километрах в полутора от дома, рядом с будкой железнодорожного переезда и что у меня сейчас отвалятся ноги, потому что, как вы поняли, бежал я без обуви, в одних колготках. Возле будки копошились женщины в оранжевых жилетах из разряда тех русских женщин, что не только коня на скаку, но и поезд на переезде легко остановят. Они помахивали ломами и лопатами и обсуждали превосходство ядерного потенциала Советского Союза над аналогичными запасами американцев. Увидев синего ребенка, они всполошились и, забыв про боеголовки, потащили меня в будку. Раздели, растерли, укутали в какие-то теплущие платки и свитеры и стали отпаивать чаем с вареньем. Когда мои зубы перестали выбивать на чашке ирландские танцы, одна из спасительниц спросила, кто я и что здесь делаю в таком виде.
Я ответил коротко и просто: «Я Олег Любашевский. Меня дома бьют». Через двадцать минут за мной приехал папа. Ох как досталось брату… Я выиграл войну. Но радости не было. Было жалко брата, который схлопотал благодаря моим военным хитростям, а я ведь его люблю.
