Шло время, я взрослел и к третьему классу все так же не мог дать сдачи Диме Титоренко, зато был лучшим учеником, командиром октябрятской звездочки и сыграл выпускную программу музыкальной школы, до которой мне полагалось расти еще четыре года. За это меня возили в столицу и снимали в какой-то передаче, где мне пророчили будущее великого пианиста. Три А мной гордился и лично приходил к нам домой настраивать пианино. Я очень любил эти вечера. Потому что потом все садились за стол, и Анатолий Александрович рассказывал о своей молодости и о том, как хорошо быть студентом консерватории. Кажется, он по-настоящему верил в меня и мое музыкальное будущее.
Мое музыкальное будущее было еще далеко, а вот моя политическая карьера уже начала складываться. Я был одним из самых заслуженных октябрят школы и поэтому вошел в число избранных, коим первым предстояло повязать на шею красный шелковый галстук – символ единения коммунистической партии и всех прогрессивных детей в возрасте от десяти до четырнадцати лет.
Это случилось весной. Дождливым апрельским днем нас вывезли на двенадцатый километр загородной дороги к местам боевой славы времен Великой Отечественной войны. С нами ехало знамя пионерской дружины, классная руководительница Вера Георгиевна, три барабанщика, два горниста и пять лучших комсомольцев из седьмого «Б» (нашего шефского класса). Вступление в ряды Всесоюзной пионерской организации было назначено на 15.00, но передвижная радиоточка запаздывала, а, как говорится, какой праздник без хорошей песни. В ожидании прибытия музыки на колесах мы занялись исследованием близлежащих территорий. Минут через сорок, к прибытию радиомашины, мы, промочив ноги в заросшей камышами мелкой речушке и до полусмерти напугав восторженными криками местного бобра, выстроились в нестройную шеренгу под голос то ли Кобзона, то ли Магомаева, с трудом пробивающийся сквозь скрежет и шипение громкоговорителей на крыше машины.
«И Ле-нин таакой молодой!» – разлетелось над притихшим лесом… Чеканяще-чавкающим шагом, разбрызгивая грязь, знаменосцы пронесли слегка намокшее алое полотнище. Барабанщики отбили марш, горнисты протрубили, и мы дрожащими от волнения голосами начали: «Вступая в ряды пионерской организации, торжественно клянусь…» Потом нежные девичьи руки комсомолки из шефского класса завязали под моим вторым подбородком знаменитый пионерский узел, и я заплакал. Не от удушья в прямом и переносном смысле. От торжественности момента, от осознания того, что теперь я – пионер и от гордости за свою великую страну, за пионера-героя Володю Дубинина, имя которого носила пионерская дружина нашей школы. Я плакал, а рядом плакала от радости моя одноклассница Таня Сапожникова.
Таня была самой маленькой в нашем классе и всегда стояла на физкультуре в конце строя, поэтому я, который первые четыре года был самым высоким в классе, во время бега по периметру спортзала всегда оказывался за ее спиной. Я помню ее тонкую-тонкую шею и светлые косички, прыгающие на плечах от бега. Еще у нее на щеке была родинка. Я не видел ее, когда бежал за ней по спортзалу, но очень хорошо представлял себе и родинку, и губы, и серые глаза. Вот так я и бегал за ней до седьмого класса. Не по спортзалу, конечно. Бегал – в смысле сох. Нравилась она мне. До пятого класса я только смотрел, в пятом – несколько раз дернул ее за косу и забросил на шкаф портфель. В седьмом позвал в кино. Она не пошла.
Когда Таня стала взрослой, она удалила со щеки родинку. А зря.
На следующий день состоялось собрание первых восьми членов нашего пионерского отряда, и я был выбран его командиром. Командир отряда – это звучало гордо, но вызывало зависть, а следовательно, и отрицательные эмоции у Димы Титоренко. Так что я выполнял торжественную пионерскую клятву «Жить, учиться и бороться…»: чтобы жить – учился и боролся, как завещал великий Ленин. Я даже попытался перебороть природный пацифизм, пошел во Дворец пионеров и записался в секцию бокса. Меня хватило на три занятия, потому что на третье занятие в секцию пришел Дима Титоренко. И, конечно, по всем известному закону подлости нас, как двух новичков, поставили в пару. Он сразу разбил мне нос. После этого мне расхотелось заниматься боксом, и я пошел в кружок мягкой игрушки. Мне там нравилось. Там занимались только девочки, и никто меня не бил. Правда, это дело тоже пришлось бросить, потому что весть о моем новом увлечении быстро разлетелась по школе и к моему прозвищу «Жирная Люба» прибавилось еще «Плюшевая Люба». Несмотря на все невзгоды и репрессии, мой растущий и кипящий мозг алкал знаний, и я перебывал практически во всех кружках пионерского дворца. Мастерскую мягкой игрушки я сменил на кружок юннатов, откуда ушел, потому что зимой нужно было ходить на лыжах в лес и изучать следы животных, а я, как всегда, отставал, меня дразнили, лыжи ломались…
