В нашей палате был устроен обыск. У меня в чемодане нашли фото полуголых девушек, и Анна Ивановна пообещала передать моим родителям, что их сын – малолетний извращенец. Но это уже было не важно. Меня, Шурика, Руслана и Витю расселили по разным корпусам. За мной и Олесей установили постоянное наблюдение. Мы не могли даже разговаривать. Концерты запретили. Все детское и юношеское сообщество санатория наблюдало за происходящим, и не только наблюдало, но и постепенно включилось в борьбу с сатрапами. На следующее утро сопротивление начало свою работу. Вернувшись после врачебного обхода в свой кабинет, Анна Ивановна поймала на голову пакет хлорки из туалета, который кто-то заботливо установил на прикрытую дверь кабинета. Отмывшись от хлорки и вернувшись в берлогу, наша медтюремщица обнаружила, что этот кто-то еще и написал в ее сумку. В обед девчонки из палаты Олеси сказали мне, что она ничего не ест и у нее температура. Я объявил голодовку. На ужине уже голодали Шурик, Руслан, Витя и даже тихоня Женя Иванов. А Анне Ивановне пришлось сбежать из столовой, так как в спину ей весь ужин прилетали куски котлет, помидоры и другие недоеденные продукты. Ночью разбили окна в ординаторской и в кабинете главного врача, написали на стене нашего корпуса зеленкой «А.И. – СУКА». А на следующее утро весь желудочно-кишечный корпус не притронулся к завтраку.
Вы же понимаете, что это значило? Это пахло бунтом, который грозил разбирательствами и ужасными последствиями руководству санатория. После завтрака всю нашу компанию вызвали к главному врачу. Седой красивый человек с орлиным профилем сидел на фоне разбитого окна и долго молча рассматривал нас. А мы рассматривали Анну Ивановну, превратившуюся за одну ночь из стальной фурии в забитую старую женщину. Она жалась к креслу главврача и старалась не смотреть в нашу сторону. Изучив нас, доктор заговорил. Говорил он спокойно, с легким кавказским акцентом, глядя по очереди каждому из нас в глаза:
– Мы вас лечим. И это приносит пользу. Многие из вас возвращаются домой новыми здоровыми людьми. Сейчас сложилась ситуация, которая мешает и лечению, и спокойной жизни санатория. Вы взрослые люди и понимаете, что от этого плохо и вам, и нам. Не будем разбираться, кто прав и кто виноват. Я хочу, чтобы прекратилась голодовка, прекратилась травля медицинского персонала, перестали портить государственное имущество. Чего хотите вы?
Этот человек вызывал уважение. Мы переглянулись, и вперед выступил Руслан.
– Мы хотим, – сказал Руслан тоже с легким кавказским акцентом, – чтобы нас снова поселили вместе, чтобы парням разрешили петь, а Олегу встречаться с Олесей. И чтобы ее, – Руслан кивнул на Анну Ивановну, – от нас перевели.
Анна Ивановна вскинулась, но доктор мягко положил свою руку на ее локоть:
– Анна Ивановна и сама сказала, что не хочет больше работать в вашем корпусе. Все остальное тоже выполнимо. Но я хочу, чтобы Любашевский мне пообещал, что разврата не будет. Нам тут одного четырнадцатилетнего папки хватает.
Мы, не выдержав, хмыкнули, невольно покосившись на Руслана, который расплылся в довольной улыбке. Мир был заключен.
– У тебя мальчик? – спросил у нашего батыра главврач. – Как зовут?
– Руслан. У нас всех мужчин в роду зовут Руслан.
Доктор усмехнулся:
– Ну если будет похож на тебя, ты еще с ним нахлебаешься.
Я пообещал хорошо себя вести, и мы расстались друзьями.
Через пять минут я уже целовался с Олесей, парни тащили вещи обратно в нашу палату, а санаторий отмечал нашу общую великую победу, уничтожая с голодухи все тумбочные припасы. Жизнь снова была прекрасна.
Сотни поцелуев сменились тысячами. Дни летели за днями. Я снова поменял всю одежду. Теперь мой вес был меньше первоначального на 14 килограммов, а рост больше на 10 сантиметров. А еще я мог подтянуться семь раз. Всего каких-то полгода… Это было похоже на чудо. Я стал другим человеком. Снаружи и внутри. Это и было чудом, совершенным со мной природой и прекрасными врачами.
Но все это уже не радовало меня. Потому что со страшной скоростью приближался день, когда наше лечение должно было закончиться и все мы должны были разъехаться в разные концы нашей огромной Родины, чтобы, возможно, больше никогда не встретиться. Я грустил из-за расставания с моими друзьями, но это было ничто по сравнению с чувством, которое накатывало на меня, как только я вспоминал, что совсем скоро нужно будет расстаться с Олесей. Теперь мы с ней почти не разговаривали. Когда мы не целовались, мы молча держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Она часто плакала. Иногда плакал я.
Неделя. Пять дней. Три дня. Один день.
Всю ночь мы молча просидели в холле ее корпуса, держась за руки. Нас никто не трогал. Медсестры, врачи и санитарки, отводя глаза в сторону и качая головами, проходили мимо. А старенькая уборщица Светлана Павловна погладила нас по головам и, вытерев с морщинистой щеки маленькую слезку, сказала: «Это счастье, детки. Это – счастье». Взяла ведро и ушла. Олеся снова заплакала, а я отвернулся от настенных часов, чтобы не видеть, как бежит время.
