А потом был короткий заезд. Сейчас объясню. Длинный заезд – это шесть месяцев, а короткий – три. Разные программы лечения. Так вот. Был короткий заезд. И был концерт в честь новой смены. И новенькие заполнили весь зал. И в первом ряду я увидел ее. Нет. Сначала только глаза и слезы.
В этот момент мы пели наш хит о дельфиненке. Я, когда пел эту песню, всегда сдерживался, чтобы не плакать. Такой вот страдал чувствительностью по отношению к слабым созданиям. Видимо, сразу проецировал на себя. Я опустил голову, чтобы скрыть в который раз набежавшую слезу, и случайно бросил взгляд в первый ряд. Меня словно накрыло горячей волной. Я увидел огромные, ОГРОМНЫЕ голубые глаза и слезы на длиннющих черных ресницах. Она смотрела прямо на меня и плакала. Слезы текли по лицу, словно изваянному из паросского мрамора (тогда я, конечно, так не думал) – это я в целях художественности. Слезы текли по белоснежному лицу, которое как будто светилось изнутри нежным розовым светом. Длинные волнистые, черные с синевой волосы, тонкие брови и пухленькие губы. Я не мог отвести взгляд, и она тоже смотрела мне в глаза. А когда мы допели песню и прозвучал последний аккорд, она… мне… улыбнулась. Ее ровные белоснежные зубки ослепили меня так, будто я посмотрел на солнце! Да так оно и было! Я влюбился!
Я влюбился! Той самой первой юной любовью, когда не понимаешь, что творится с тобой. Когда почему-то то жарко, то хочется плакать. Той любовью, когда пишешь стихи, не понимая, о чем они, и получается хорошо. Когда даже не мечтаешь о будущем, потому что все будущее – сейчас, здесь и в этот самый миг.
Это был тот самый «тот самый» миг. После концерта, который, я не помню, как закончился, но, естественно, с успехом и овациями, мы отправились на ужин, где я молча проглотил положенную мне картофельную запеканку, не отрывая взгляд от дверей столовой. Я ждал ее. И она пришла. Конечно, она пришла на ужин, но я заметил, что, пока она стояла у раздачи, взгляд ее скользил по залу, словно она кого-то искала. Я не мог поверить, что она ищет меня, но, сжав вспотевшие и трясущиеся от волнения руки в кулаки, незаметно спихнул на пол вилку и, подняв ее с пола, встал во весь рост, чтобы пойти за новой. Глаза наши встретились, и время остановилось. Не в силах оторвать от нее взгляд, по пути раз пять наткнувшись на столы, стулья и ужинающих санаторцев, я как сомнамбула дошел до лотка с приборами, взял вилку и пустился в обратный путь, чувствуя, что мой затылок сейчас задымится от ее взгляда. До конца ужина я не поднимал взгляд от тарелки и сидел за столом, пока не получил приказ от дежурной медсестры-надсмотрщицы покинуть помещение. Спустившись по лестнице и открыв тяжелую дверь на улицу, я вышел на крыльцо и остолбенел. Напротив входа в столовую, на скамеечке сидела ОНА и смотрела прямо на меня. «Привет. Я – Олеся. Ты хорошо поешь», – сказала она, и я на всю жизнь усвоил, что я хорошо пою. Если бы она сказала: «Привет. Я – Олеся. Ты хорошо танцуешь», – я бы пожизненно принял и эту истину.
Олеся Тиговская из Йошкар-Олы была той самой Олесей, о которой птицы пели мне из поднебесья еще с самого раннего детства. А еще она была самой красивой девушкой моего возраста, которую я когда-либо видел. Ее благородные польские предки гордились бы, глядя на это восхитительное сочетание женственности, ума и еще не совсем взрослой красоты. А я… Я был без ума от ее голоса, глаз, рук, от нее всей… Вся она была божественна. И, что самое странное, она говорила мне, что я – лучший, что у меня самый красивый на свете нос, что я похож на орла, но она все равно будет звать меня зайчиком, потому что я очень нежный… И это все мне – тому, который привык к «комплиментам» типа «жирная бочка»…
А однажды, после очередного выездного концерта, когда Саныч привез нас в родной «Светлячок», мы, войдя в ворота санатория, обнаружили ждущую меня на скамейке возле проходной Олесю. «Скоро свадьба», – прокомментировал ситуацию Шурик Земляникин, а Витя молча взял у меня гитару и ткнул Шурика в бок. Мои друзья испарились, а мы остались стоять посреди дорожки, осененной огромными платанами. Запах чайных роз окутывал нас сладким дурманящим флером, садилось солнце, и последние его лучи пробивались сквозь листву, рисуя на дорожке волшебные, никому не известные таинственные знаки. Олеся взяла меня за руку и свернула на тропинку уводящую в глубь санаторного парка. Две минуты, и мы оказались скрыты от всего мира зарослями садового жасмина или, как его здесь называли, чубушника. Олеся повернулась ко мне и, не выпуская руки из своих пальцев, замерла, глядя мне в глаза. Я не знаю, сколько мы так простояли. Может, минуту, а может, сто лет. Время снова потеряло свою власть. Потом оно, конечно, наверстает свое, но сейчас не было ни времени, ни пространства. Потом Олеся вдруг топнула ногой, громко и отчетливо произнесла: «Олег, я тебя люблю!» – и поцеловала меня.
