На следующий день все прощались. Приехали родители, и для них был устроен концерт. Мы, конечно, выступали. Пели песню «Мы желаем счастья вам». Папа, который не мог поверить, что я – это я, с открытым ртом смотрел на сына, но сын этого не замечал. Сын смотрел на Олесю, которая рядом со своим отцом сидела на первом ряду и, не отрываясь, смотрела на меня. После первой же строчки я стал задыхаться и всхлипывать, и Витька взял меня за руку Я уже не понимал, где я и что со мной. А на втором куплете Олеся вдруг разрыдалась в голос. Шурик перестал играть, а я спрыгнул со сцены и обнял ее так, как будто она была моей собственной жизнью, которую у меня хотят отобрать. Да так оно и было. В зале стало тихо, и только всхлипы больших и маленьких девочек – работниц санатория и его пациенток – отражались тихим эхом в высоком каменном потолке. Наши оторопевшие отцы не знали, что им делать с неожиданной напастью, а мы так и стояли, сжимая друг друга, как будто верили, что если обнимемся очень сильно, то сольемся в одно целое. Так, в объятиях, нас и вывели из зала.
А потом наши папы нас отрывали. Буквально. Мы кричали и плакали. Олесю посадили в машину и увезли. Я бежал за белой «Волгой», а она кричала мне в окно, что больше никогда не будет никого любить. А я, конечно, споткнулся и растянулся на асфальте во весь рост. И сказал ей вслед, потому что кричать не мог, что никогда ее не забуду.
И сдержал свое обещание.
Дороги домой я не помню. Зато помню каждую черточку ее почерка. В маленькой зеленой записной книжке с обложкой из клеенки она написала мне свой адрес и телефон: «Город Йошкар-Ола, улица Испанских Интернационалистов, д. 26, кв. 15, тел. 8-362-245673 – Олеся Тиговская. Я тебя люблю, мой зайчик».
Папа проявил недюжинный такт и избавил меня от необходимости отвечать на вопросы, да и вообще разговаривать. Ему и так было чем заняться. Он изучал малознакомого, страдающего от любви молодого человека, совсем не похожего на его любимого сыночка-колобочка, полгода назад покинувшего родительский дом. Он же и вырвал меня из лап пожиравшей меня депрессии, когда мы, переехав с одного вокзала на другой, заняли свои места в пустом купе поезда Ленинград – Питкяранта:
– Если это любовь, сын, вы обязательно найдете друг друга. У тебя есть адрес и телефон. Все будет хорошо. И она очень красивая.
И тут меня прорвало. Я рассказывал папе о лучшей девушке на свете, пока мы стелили постель, пока ужинали, даже когда я ходил в туалет, я не останавливался и продолжал рассказывать про себя (в смысле – молча). И когда мы уже забрались под одеяла, я все говорил и говорил. Еще, наверное, час. А потом услышал папин храп. Но я на папу не обиделся. Папа мой подарил мне надежду. Даже не надежду, а уверенность в том, что Любовь вот так не кончается.
На следующее утро я проснулся в отличном настроении. Да и с чего было печалиться?! Меня любила самая красивая девушка в мире. Она даже пообещала мне, что никого и никогда больше любить не будет. Я мог подтянуться семь раз и не собирался останавливаться на достигнутом. В чемодане лежала газета «Кавказ», подтверждающая мой статус звезды шоу-бизнеса. Вся жизнь была впереди, и возможности мои были безграничны. А дома меня ждали мама, бабушка и Бимка.
Мама, конечно, сначала остолбенела, а потом кинулась мне на грудь и заплакала. Я с удивлением обнаружил, что мама стала совсем маленькой. То есть я стал совсем большим. Только сейчас ко мне стало приходить сознание того, какие глобальные изменения произошли со мной за эти полгода. Я еще не был взрослым человеком, но время, «когда деревья были большими», вдруг стремительно и безвозвратно, словно последние песчинки в песочных часах, стало утекать от меня в страну, хранящую все хорошее и плохое всех земных жизней. Мое детство уходило в прошлое.
Маленькая мама счастливо плакала у меня на груди, папа, довольно похлопывая меня по спине, приговаривал: «Смотри, Женя, какой мужик!»(я, кстати, с удивлением обнаружил, что теперь чуть-чуть выше и папы), Бимка, радостно лая, совершал в воздухе невообразимые фигуры высшего пилотажа, и только бабушка Рива не встала со своего кресла.
– Ба, привет, ты чего сидишь?! – Я обнял бабушку Риву, а она, погладив сухой теплой ладошкой мою щеку, ответила:
– Ай! Эти ноги ходить не хотят. Ну их! Иди кушай, там коржики есть.
– Ба, пойдем вместе!
– Пойдем, Олежек…
Я с удивлением увидел, как папа и мама подняли бабушку с кресла, а дальше она сама, но с огромным трудом и, как в замедленной съемке, громко шаркая ногами, пошла на кухню.
Когда мы с папой оказались на секунду одни, я спросил: «Пап, у бабы ноги пройдут ведь, да?» – «Ну да…» – уводя взгляд в сторону, папа поспешил пройти в комнату, а я, конечно, позволил себе в это поверить. Уж слишком хороша была жизнь, чтобы давать в ней место чему-то грустному.
Весь день был посвящен походам с мамой по магазинам и ателье, у меня ведь теперь были новые, вполне человеческие размеры, а вечер – моим рассказам о том, как я жил и худел в санатории «Светлячок».
