На урок, конечно, не пошел. Вернулся в школу после перемены. Тех двадцати секунд мне хватило, чтобы запомнить каждого члена воспевшего меня хора. И как только начался урок, я, надев красную повязку, взятую в аренду за умеренную плату у настоящего, стоявшего на входе в школу дежурного и изучив расписание, постучался в один из кабинетов и попросил учителя вызвать в коридор Лёню Стешина – одного из хористов. Ничего не подозревавший Лёня вышел в коридор и через секунду уже лежал на полу с разбитым в кровь лицом. Я даже испугался того, как легко разбивается человеческое тело. Раньше я думал, что делать это очень трудно и получается это только у очень сильных и жестоких людей. Оказалось, ошибался. Короче, за этот урок я учинил кровавую расправу над четырьмя хористами из четырех разных классов. Мне не хватало только черного плаща, полумаски и буквы «Z», оставленной кинжалом на щеках побежденных врагов. Кроме того, возле подоконника в рекреации, где был дан концерт хора, я случайно обнаружил текст Диминого произведения, записанный им же на листочке в клетку, и забрал на память посвященную мне оду. К звонку я снова исчез из школы, а во время третьего урока уже никто не выходил ко мне из классов. Видимо, весть о мстителе облетела всех любителей хорового пения.
На большой перемене, когда старшеклассники, в том числе и наш класс, отправлялись в столовую, мне предстояло совершить самый отчаянный за всю мою жизнь поступок. Обдумав во время третьего урока все «за» и «против», я пришел к выводу, что у меня только один выход. Дима должен попросить у меня прощения при всей школе. Только так я мог уничтожить его авторитет и навсегда избавиться от рецидивов насилия с его стороны. Я придумал только один способ сделать это. Когда устремившиеся со звонком в столовку старшеклассники расселись, разобрав тарелки с супом, вторым и стаканы с компотом, я вошел в столовую и, стремительно пройдя между рядами, очутился за спиной у Димы. Дальше было вот что: овладев тарелкой горячего горохового супа, я молча вылил его Диме на голову, а потом, схватив его руку, изо всех сил вывернул ему мизинец. Данный прием был мной изучен в совершенстве, потому что Дима проделывал это со мной, наверное, раз сто. Ничего не ожидавший Дима взвыл и рухнул с табуретки на пол. «Не извинишься – откушу палец», – прошипел я, брызгая слюной в его лицо, и, засунув его мизинец в рот, решительно и сильно сжал челюсти. Дима снова взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!»
Много раз с тех пор я задавался вопросом, если бы он не извинился, откусил бы я ему палец или нет? И каждый раз отвечал себе, что, скорее всего, откусил бы… Мое счастье, что Дима тогда не выдержал. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы я нанес ему тогда тяжкое телесное повреждение, а проще говоря, съел бы палец…
Дима взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!» – а через всю столовую, пиная табуретки, к нам ринулся учитель труда. Увидев это, я еще сильнее сжал челюсти, и над столовой разнесся дикий вопль Димы: «Прости! Прости, я не буду больше!» В ту же секунду мои щеки сжали железные пальцы трудовика, и я распахнул свою хищную пасть, освобождая все еще остающийся частью Диминой руки мизинец.
На следующий день был собран педсовет. Первый раз разбиралось мое поведение, и в школу были вызваны родители. Пошел, конечно, папа. Он уже знал, в чем дело, и в его кармане лежало Димино произведение. Посреди учительской поставили два стула, для меня и для отца. Мы сидели на лобном месте, а родители потерпевших хористов возмущенно говорили о том, что мне не место в нормальной школе с нормальными детьми. Что я жестокий, кровожадный и неуравновешенный ребенок. Когда родители Димы Титоренко пообещали, что напишут заявление в милицию, папа встал и попросил слова. Достав из кармана листочек в клетку, он громко прочел то, что было на нем написано. А потом добавил: «Это хоровое произведение было исполнено на перемене перед всей школой. Мой сын поступил правильно. Я сделал бы так же. Пойдем домой, Олег».
Короче, дело замяли. Ведь официально никакого антисемитизма в нашей стране не было. Тем более детского. К тому же сразу возникал вопрос: «От кого дети могли узнать, что быть евреем нехорошо?»
Что же касается лично меня, то я думаю, это был еще один знаковый момент моей жизни. Во-первых, благодаря этому происшествию я обрел репутацию человека, который может откусить палец, что позволило решать многие последующие мои школьные конфликты, не доводя их до кулачных поединков. Во-вторых, теперь я знал, что даже к поверженному врагу нельзя поворачиваться спиной. Ну а в-третьих, я почувствовал, что папа теперь со мной общается как-то иначе. Как с равным, что ли… И я был страшно горд этим и благодарен ему. Да и вообще, за сутки я превратился из примерного мальчика в настоящее хулиганье. Правда, я этого сам еще не понял. Мне предстояло наверстать все то, что я не нахулиганил за свои четырнадцать лет.
И за это дело я взялся с присущими мне изобретательностью и рвением.
