Школьный костюм самого большого размера обошелся мне в сорок два рубля. Двенадцать рублей стоили огромные ботинки из свиной кожи, называемые в народе «говнодавы». Четыре рубля я отдал, чтобы укоротить в ателье рукава пиджака, вставить плечи и ушить в поясе брюки. Около рубля стоили дешевые сережки-гвоздики. Остатки пошли на четкие сигареты «Стюардесса».
В воскресенье, когда в хирургии дежурил молодой врач Виктор Викторович Сенцов, с которым у меня сложились дружеские отношения, я нарисовался на пороге ординаторской и, получив соизволение войти, стал практически бить челом об пол, уговаривая своего большого друга проколоть мне ухо. Доктор, естественно, сначала наотрез отказывался, потом пытался меня отговорить, потом врал, что никогда этого не делал, но, уступив моему брандспойтовому напору, сдал свои позиции со словами: «Протыкать будем левое – в правом носят голубые». Так я, кстати, между делом узнал, как вычислить этих загадочных мужчин, которых, по слухам, надо было опасаться и о которых реальные пацаны говорили или плохо, или ничего. Ну, голубые – это ерунда, ведь через десять минут в моем ухе красовалась сережка-гвоздик с маленьким белым камушком! Всего лишь мизерный кусочек металла со стекляшкой. Ощущение же у меня было такое, как будто я сделал на всю спину татуировку с изображением голой женщины, каковых видал каждый мужчина Питкяранты на стенах деревянного туалета городского стадиона.
Опущу описание первой реакции моих родителей, узревших меня во всей красе, когда в понедельник я собрался в родную школу. Школьный пиджак со вставными плечами доставал мне до колен. Брюки шириной с пароходные трубы едва касались страшных черных пупырчатых огромных ботинок. Левая половина отросших волос была начесана и торчала вверх, а правая наползала на бровь конской челкой. И в ухе… в ухе сверкала белой искрой серьга как воплощение свободного самовыражения молодого поколения. После первых родительских «восторгов» папа заявил, что в таком виде я никуда не пойду. С чем я тут же согласился и сказал, что раз так, то никуда и не пойду. Это был первый конфликт из нашего семейного сериала «Отцы и дети», и впереди нас ждал нелегкий для всех путь.
После двадцати минут безуспешных попыток образумить меня отец поставил мне диагноз и, оглушительно хлопнув дверью, ушел на работу, бабушка сказала «Ой, вей из мир», что на идише означает что-то вроде «Ой, горе-горе», а мама заплакала и попросила хотя бы снять сережку. Я согласился и снял. Маму было жалко. Потом возле школы надел снова.
Чем ближе я подходил к школе, тем явственней осознавал, что свой план я выполнил или даже перевыполнил. Ученики, как и я, спешившие на первый урок, смотрели на меня так, как будто это не Олег Любашевский шел в школу по улице города, а жираф с рогами оленя, ногами зебры и хвостом дракона двигался по заснеженному тротуару Питкяранты. Судя по их реакции, я явно был другим. Но я еще не понял, кто я, и не знал, рад ли этому.
Не поняли этого и учителя в школе. Весь день меня не вызывали к доске и не делали мне замечаний. Они думали. А вот одноклассники не думали. Им я такой понравился. Особенно серьга в ухе. И вообще, оказалось, что желание быть «не как все» заразно. Это было весело, и я не понимал тогда, что первый раз в своей жизни сам сделал выбор. И он, этот выбор, много раз сделает меня самым счастливым и самым несчастным человеком на земле.
Выбор был сделан. Рубикон перейден, мосты сожжены, цепи разорваны, жребий брошен. Теперь я был неформал. И оказалось, что латентных неформалов в школе наберется с целый десяток, а то и с два. Просто раньше, когда я был формалом, другие не показывались мне. Правда, и сейчас время полностью выйти из андеграунда еще не пришло, и мы существовали в двух ипостасях: примерные ученики – в школе, после последнего урока мы превращались в беспримерных альтернативщиков. Из динамиков кассетного магнитофона «Романтик» на нас, прижимавшихся к теплым батареям подъездов и горячим трубам подвалов, романтиков Питкяранты, изливалась свобода вместе с потоком нашей и не нашей музыки, в котором перемешалось все: и Def Leppard, и «Ласковый май», и Depeche Mode, и Status Quo со своим бессмертным «In The Army Now», и «Ария», и, конечно, Цой с Гребенщиковым.
И вот тут-то пригодилось мое музыкальное прошлое и пять гитарных аккордов, подаренные мне старшим братом. Это было так круто – обнимать дешевую, за пятнадцать рублей, гитару, прижимать замерзшие, стертые об струны пальцы к ладам, и всей компанией, выпячивая нижнюю челюсть, распевать про алюминиевые огурцы на брезентовом поле.
